Памяти Сергея Аверинцева
Уже в ранних стихотворениях Семена Липкина, возникших в ограждении себя
от шума советского безбожия, ясное осмысление жизненного опыта предстает
неотделимым от мысли о Боге; и мысль эта, источник всякой ясности ума
и души, остается и позднее сердцевиной его поэзии». Так писал несколько
лет тому назад Сергей Сергеевич Аверинцев о поэзии одного из старейших
и самых прекрасных наших поэтов. Однако слова эти полностью применимы
и к самому Аверинцеву. Уже в ранних его статьях, появившихся в начале
70-х гг. он выступает как верующий ученый, для которого сердцевиной его
жизни является Иисус.
Сергей Сергеевич был первым в Москве человеком, в своих университетских
лекциях открыто заговорившем о Боге. На филологическом факультете. Осенью
1970 г. он читал их по субботам в огромной аудитории, где тогда яблоку
было негде упасть, на первом этаже тогда нового гуманитарного корпуса.
Его «Византийская эстетика», основанная на самом высоком и в высшей степени
профессиональном филологическом анализе, была в то же время настоящей
проповедью Слова Божьего и веры в Спасителя. Каждому слушателю из этих
лекций сразу становилось ясно, что лектор не просто знает Евангелие и
святоотеческую традицию, но любит Иисуса и в жизни идет вслед за Ним.
В переполненной аудитории он, всегда называвший себя трусом, абсолютно
бесстрашно и прекрасно говорил о Боге, о вере, о Евангелии. В этих лекциях
он, показывая, что такое настоящая наука, чуждая всякого упрощенчества,
и в то же время открыто заявлял, что и сегодня человек может верить в
Бога, как верили в Него великие мыслители прошлого сотни лет тому назад.
Конечно, потом лекции читать ему запретили, сказав, что он никогда не
вернется в университет. А он продолжал делать свое дело, работая над прекрасными
статьями для «Философской энциклопедии», над новыми книгами и переводами.
Человек безумно застенчивый и деликатный, здесь, на профессорской кафедре,
он ничего не боялся. А было это в весьма мрачные годы после вторжения
советских войск в Чехословакию и последовавшего вслед за этим закручивания
гаек. Правда, не боялся он и открыто ходить в храм Воскресения Словущего
в Брюсовом переулке, исповедоваться и причащаться. Ходил он и в другие
московские церкви, а также в Saint Louis, к святому Людовику на Малую
Лубянку. Сюда его приводила абсолютная убежденность в том, что христианство,
восточное и западное, представляет собою единое целое, которое ничто не
может разделить на противопоставленные друг другу части.
Не случайно именно Аверинцев прекрасно перевел на русский язык гимн Ave,
Maris stella («О звезда над зыбью, матерь Бога-Слова, Ты во веки Дева,
дверь небес благая») и антифон Salve, Regina, Mater misericordiae. Можно
вспомнить и его перевод пасхальной секвенции Victimae paschali и многие
другие тексты, в его русском варианте давно ставшие классическими. В эти
годы вместе с М. Гаспаровым, покойной Лидией Анатольевной Фрейберг, часто
бывавшей в те годы в Новой Деревне у о.Александра Меня, и другими коллегами
по сектору античной литературы в ИМЛИ были созданы четыре тома «Памятников»
византийской и средневековой латинской литератур. И сразу стали библиографической
редкостью. Эти книги были тогда единственным источником, из которого можно
было почерпнуть что-то разумное, грамотное и конкретное о патрологии,
о византийской и латинской гимнографии, об Иоанне Златоусте, Августине,
Иерониме, Ефреме Сирине или Романе Сладкопевце и т.д.
И все это на фоне яростного сопротивления начальства, которое, в общем,
справедливо видело в этих книгах неприкрытую религиозную пропаганду. Блестящий
знаток древнегреческого и латинского языков, прекрасный поэт-переводчик
и тончайший исследователь античной и средневековой эстетической мысли,
Аверинцев не только видел в древних писателях подлинных собеседников,
которых он и знал прекрасно, и цитировал на память чуть ли не страницами,
но и сам был прекрасным поэтом.
Я знал его с 1970 г., познакомившись с ним в единственном тогда в Москве
книжном магазине, где продавались книги на иностранных языках (в том числе
греческие и латинские) на Малой Никитской, а затем буквально через несколько
дней встретившись вновь в церкви, когда мы вместе подходили к алтарю перед
Причастием. Потом были встречи на лекциях в университете, в Институте
мировой литературы, в редакции журнала «Вестник древней истории», в консерватории,
дома у Алексея Федоровича Лосева и Азы Алибековны Тахо-Годи и так далее.
С тех пор прошло почти 35 лет. За эти годы Сергей Сергеевич не изменился.
Конечно, он невероятно вырос профессионально, хотя и тогда был образован
феноменально, он стал намного глубже и еще беспомощней (в этом смысле,
в смысле беспомощности и беззащитности его можно сравнить только с любимым
им Осипом Мандельштамом), но в главном он остался тем же — пронзительно
верующим и великим интеллектуалом. Наверное, самым большим интеллектуалом
России.
Появились его статьи о Вячеславе Иванове, о Мандельштаме, о других поэтах
нашего времени. Потом была блистательная защита докторской, оппонентами
на которой выступили А. Ф. Лосев и Д. С. Лихачев. Затем, уже почти что
в теперешние времена, «Новый мир» опубликовал его стихи, в которых Аверинцев
предстает как подлинный религиозный поэт, русский Клодель, если можно
так выразиться. Или русский Франсис Жамм.
«Академик Аверинцев объединил Россию с Европой, — написал в журнале «Русская
Германия» Яков Бердичевский, — он проследил органическую связь, взаимопроникновение
и примеры единения двух великих культур — русской и западноевропейской
— за последние пять столетий, развивавшихся, согласно устойчивому и бытующему
до сих пор мнению филологов-традиционалистов, независимо друг от друга».
Это, действительно, так. Аверинцев — до боли русский и в то же время настоящий
европеец, по-настоящему и в течение всей своей жизни православный человек,
который при этом любил и знал западное христианство, прекрасно понимая,
что православные, католики и протестанты просто по определению не могут
быть врагами.
«Кто первым в истории, — написал недавно в интернете пользователь из Петербурга,
— возвысил голос против ксенофобии? Тот, кто сказал: “И если вы приветствуете
только братьев ваших, что особенное делаете? Не также ли поступают и язычники?”.
Иисус из Назарета. Вот почему редактировать учебное пособие к школьному
факультативному курсу “Основы христианства” должен такой, например, человек,
как Сергей Аверинцев». Что же. К этому пожеланию я присоединился бы с
огромным энтузиазмом… Шестьдесят шесть лет… Это так мало. Так рано умер
Сергей Сергеевич и так нужен он нам сегодня. Не знаю почему, но Россия
почему-то не слышит тех, кто говорит о самом главном, а ведь именно об
этом говорил своим скрипучим голосом этот, действительно, великий человек.
Свящ. Георгий ЧИСТЯКОВ
С.С.Аверинцев.
Из переводов и стихов
Свт. Григорий Богослов
(329-389)
РАЗМЫШЛЕНИЯ
Речи пернатые где? Отлетели в воздух. Где милой
Младости цвет? Отлетел. Где слава? Ушла невозвратно.
Где состава телесного связь? Разрешилась недугом.
Где имение? Бог отнял; а иное бесстыдной
Зависть руке предала. Где отец мой и матерь? Где братьев
Сердцу святая чета? Сошли до срока во гробы.
Благо одно оставалось — родная земля; но из оной,
Бурно валы возбудив, изверг меня демон злонравный.
Ныне, странник, скитаюсь, всему чужой, на чужбине,
Жалкую жизнь доживая, терпя бессильную старость,
Без престола, без града, без чад, но в муках о чадах,
Лишь со дня и на день живя, непрестанно блуждая.
Где же тело докучное сброшу? Как жизнь я окончу?
Что за край, что за град меня примет страннолюбивый?
Кто возложит персты на мои померкшие очи —
Друг ли Христов, по вере собрат, иль злодей из злодеев?
Что до того? Слабодушно пустые лелеять заботы.
Будет ли тело моё бездыханное предано гробу,
Будет ли без погребенья простёрто оно, плотоядным
Птицам окрестным и псам в корысть, и прохожему зверю —
Если желаешь, сожегши, развей по ветру мой пепел,
Или на высотах положи мертвеца без могилы,
Или в водах дождевых дай согнить, в речных ли потоках.
Я ли один сопричтен не буду к общему сонму?
Если б то было возможным! Но нет: по Божию зову
День последний всех соберет от пределов вселенной,
Также и тех, кто во прах обращен, кто недугом изглодан.
Вот о чем я скорблю: страшусь судилища Божья,
И потоков огня, и лютейшей тьмы преисподней.
Ты, Христе, Ты всё для меня: и младость, и сила,
И родная земля: в Тебе упокоиться жажду.
Преп. Феодор Студийский
(759 - 826)
МОЛИТВА ПЕРЕД СНОМ
Отраду сна подавший в разрешение
Всей маяты и муки, что приносит день,
Христе благий, и мне пошли, молю Тебя,
Сон сладостный, спокойный, благодетельный,
От всех соблазнов, всех тревог избавленный,
Но тихими виденьями исполненный.
Когда ж звонарь ударит, пробуди меня
На труд молитвы здравым, бодрым, ревностным:
Стопе дай силу отстоять заутреню,
Душе дай крепость одолеть прельщения,
Уста отверзи к пению уставному
Тебе во славу, Господи и Боже мой, —
Да узрю на рассвете, пробудясь от сна,
Твоих велений свет незападающий.
К МОНАСТЫРСКОМУ ПОВАРУ
О чадо, как не удостоить повара
Венца за послушанье целодневное?
Смиренен труд — а слава в нем небесная,
Грязна рука у повара — душа чиста,
Огонь ли жжет — гееннский огнь не будет жечь.
Спеши на кухню, бодрый и послушливый,
Чуть свет огонь раздуешь, перемоешь всё,
Накормишь братий, а послужишь Господу.
Да не забудь приправить труд молитвою,
И воссияешь славою Иакова,
В усердьи да в смиреньи провожая жизнь.
Сергей АВЕРИНЦЕВ
Молитва
о последнем часе
Когда смерть посмеется надо мною
Как та, что смеется последней
И сустав обессилит за суставом
Твоя да будет со мною Сила
Когда мысль в безмыслии утонет
Когда воля себя потеряет
Когда я имя мое позабуду
Твое да будет со мною Имя
Когда речам скончанье настанет
И язык глаголавший много
Закоснеет в бессловесности гроба
Твое да будет со мною Слово
Когда все минет, что мнилось
Сновидцу наяву снилось
И срам небытия обнажится
Пустоту мою исполни Тобою
1993
Неопубликованное интервью С. Аверинцева
— Василий Розанов как-то признался: «Когда я один — я полный, а когда
со всеми — не полный... Одному лучше — потому что когда я один — я с Богом».
Вам понятно это состояние?
— Ну, одиночества в жестком смысле этого слова не было ни у Розанова,
ни у меня. Но если вас интересует, предпочтительнее ли для меня жить «с
Богом», чем «в обществе», отвечу: да, предпочтительнее, и притом много
реальнее. В христианской вере иные умники усматривают что-то простенькое,
«веру угольщиков», как сказано у Гейне, утешающую этих самых угольщиков,
но стесняющую мысль образованного человека. Я же ощущаю не стеснение,
а скорее уж испуг от простора... Да, христианство «просто» в том смысле,
что оно любому простецу в любое время умело сказать то, что могло до конца
дней наполнить, обогатить и облагородить жизнь этого простеца; но оно
не проще, а гораздо сложнее и многостороннее, чем какая бы то ни было
искусственная конструкция интеллектуалов на религиозную тему. Каждый получает
от него свое: Преподобный Антоний Великий услышал за литургией чтение
про то, что для достижения совершенства надо продать все добро и деньги
раздать нищим, — и тут же выполнил услышанное, и ушел в пустыню; а сложному
и острому, чуткому к противоречиям уму Блаженного Августина опыт веры
задал задачи, которых хватило на всю жизнь.
— А что дает вера вам?
— Да все! Всему весело распускаться и цвести в этой укрывающей тени —
и радостям встречи с другим человеком, и радостям уединения.
— В духовных поисках молодежи во всем мире сейчас весомую долю занимают
философские и религиозно-мистические учения Востока. Не потому ли, что
нравственный опыт христианства себя исчерпал?
— Это прежде всего говорит о повышенно романтическом восприятии и своеобразном
обаянии религий Востока. Они более одноплановы, несмотря на всю метафоричность,
чем христианство, и более понятны. К примеру, буддизм рассматривает как
полноценную жизнь только монашество — и это понятно; конфуцианство очень
высоко ставит отца семейства, не видя в безбрачии проку, — и это тоже
понятно; но когда христианство возводит брак на ступень таинства и подобия
отношений Христа и Церкви, ставя при этом монашеский подвиг еще выше,
— такое понять трудно. Нравственный опыт христианства — полнее и сложнее.
Потому его труднее вместить.
— Эта трудность причина тому, что интерес к православию в России сейчас
угасает?
— Видите ли, я не очень склонен думать о приходе людей к вере в категориях
статистических, отдающих понятиями моды и «рейтинга». Существенное здесь
происходит по большей части беззвучно. Вдохновляемые православной верой
труды милосердия в нашей стране только начинаются. Это не тема ни для
mass-media, ни для интеллектуальных разговоров, просто кто-то возле нас
жертвует без остатка свои силы, только и всего. Вера живет в самой глубине
сердца, оттуда излучаясь на все остальное, — или ей жить негде. Именно
поэтому я недоверчиво отношусь к попыткам чересчур полагаться на то, что
весь наш народ словно бы с такого-то числа объявлен православным. Куда-то
подевался вопрос, еще вчера казавшийся острым: какие найти слова, чтобы
вот им — молодежи, например, — говорить о Боге?
Два священника недавно спорили: один говорил, что нужно привлекать души
ко Христу, это самое важное; другой возражал — сейчас, мол, важнее всего
восстанавливать храмы; были бы храмы, а люди сами придут. Со стороны второго
собеседника это не было проявлением примитивной умственной ограниченности,
он знал, что говорит, — и тем хуже. Словно опыта советского безбожия,
пришедшего прямо в непорушенное храмовое благолепие, еще мало. Словно
память куда-то подевалась... Это страшно, потому что опыт оплачен кровью,
и кровь эта пролита не нами, ныне живущими, а теми, кто был лучше нас.
Неужели все было напрасно?.. Я не был сторонником позднеперестроечного
красноречия и шумных призывов Церкви к покаянию — кается каждый в своем
сердце; однако нельзя брать такой тон, будто проблем нет.
— В нашей стране особую духовную миссию на протяжении двух веков выполняла
интеллигенция. Нужна ли она сегодняшней России?
— Если бы я думал, что не нужна, я бросил бы свои занятия. Для меня интеллигенция
— что-то вроде сословия, цеха, гильдии; у нее есть или должны быть свои
корпоративные правила. Особую обязанность интеллигента вижу вот в чем:
ему платят за то, что он занимается работой мысли, и он обязан делать
это дело как следует, непрерывно подыскивая возражения самому себе и борясь
за большую степень свободы своей мысли от собственных личных и групповых
предубеждений, не говоря уже о социальном заказе. Такой свободы в чистом
виде не существует, но есть большая разница между усилием стремления к
ней и отказом от усилия, когда в идеал возводится мышление «национальное»,
«классовое», «расовое». Чушь, человек имеет национальные и социально-групповые
чувства, это другое, но мысль — это мысль лишь постольку, поскольку подобные
эпитеты к ней неприложимы. Поэтому тот, кто занят мыслью, должен хотя
бы в моменты мышления ощущать себя вне игры. Ему нельзя быть конформистом
и лучше не быть и мятежником, потому что амплуа мятежника требует слишком
много ангажированности, т. е. пристрастности, мыслительной несвободы.
Я говорю об обязанности распознавать собственные эмоции и отличать их
от мыслей. А самые мелкие эмоции — это сентиментальное умиление «интеллигентностью»
и, еще хуже того, антиинтеллигентский аффект. Интеллигенция имеет право
и обязанность критиковать себя — в конце концов, сборник «Вехи» написали
русские интеллигенты. Но аффект ненависти против своей гильдии — это психическая
патология, если в основе лежит надрывная ненависть к себе самому, и вульгарная
низость, если в основе лежит ненависть к коллегам и конкурентам.
— Много ли нужно, чтобы сделать жизнь счастливой? И что для этого нужно
лично вам?
— Я совсем не похож на стоика Марка Аврелия, который по тому же поводу
заявил, что ему для счастливой жизни нужно очень немного. Однако начну
с констатации, которую Марк Аврелий, мне кажется, одобрил бы: для счастливой
жизни нужно как можно меньше думать о счастье, воздерживаться от вопроса,
счастлив ли я, не накликать вопросом отрицательных ответов; нужно безусловно
запретить себе измерять объем полученного счастья, предъявлять всем и
всему иски относительно недостач и т.п. Никогда еще такое множество народа
не было заражено привычкой думать о собственном существовании в категориях
счастья; полно психоаналитиков и психотерапевтов, а депрессивные неврозы
и психозы изобилуют. Если я не сохраню того, что в христианской аскетике
называется «памятью смертной», т.е. способности не отворачиваясь смотреть
в сторону неуклонно приближающегося конца, если я буду то ли деловыми
стрессами, то ли эйфорией отвлекать себя самого от знания о смерти, я
не смогу быть здрав и, следовательно, не могу быть счастлив.
А теперь перехожу к темам менее стоическим. Для счастья мне нужно, прошу
прощения за избитый оборот, любить и быть любимым. Слава Богу, мы с женой
прожили вместе уже около сорока лет. Вы знаете, Клодель сказал, что лучшее
время любви — между серебряной и золотой свадьбами; я думаю, что он прав,
и вот мы это переживаем. И на втором месте — работоспособность. Только
бы не вконец разваливалась память, только бы подольше ясная голова! И
всякому человеку нужна толика надежды относительно путей его страны. Ну,
и дети, мои взрослые дети, их благо. Их жизнь имеет свое собственное содержание
и направление — но я-то не перестану чувствовать себя за них ответственным
до конца моих дней.
Илья Медовой
«Московские новости» 26.02.2004
Печатается в сокращении
