Ирина Языкова
Икона-образ будущего века
Все церковное богослужение пронизано глубокой символикой,
через него открывается высшая, всегда живущая в Церкви реальность. «Мы
не в состоянии подниматься до созерцания духовных предметов, — говорит
св. Иоанн Дамаскин, — без какого-либо посредства, а для того, чтобы подняться
вверх, имеем нужду в том, что родственно нам и сродно». Реальность, открывающаяся
за христианскими символами, не есть реальность этого мира, реальность
плоти, но реальность высшая, духовная.
Христианское искусство — важнейший элемент богослужения, оно родилось
внутри литургии и развивалась вместе с богослужением, иконография и гимнография
— в образе и в слове — раскрывают содержание литургической молитвы. Каждый
день в центре храма на аналое выкладывается икона того праздника, который
в этот день празднует Церковь, чтобы даже во внебогослужебное время взору
вошедшего в храм представлялся образ, который Церковь прославляет сегодня.
Храмовые росписи соответствуют церковному представлению о мире как о преображенном
космосе, и истории как пути спасения. Иконостас открывает глубокий смысл
участия в литургии святых, Церкви Небесной, которая вместе с Церковью
земной предстоит Христу, восседающему на Небесном престоле. В большие
праздники совершаются крестные ходы с иконами (или с Плащаницей), как
знаменем веры, явленной миру и просиявшей светом истины через Церковь
Христову. В православном богослужении, как говорил о. Павел Флоренский,
осуществляется наивысший синтез искусств — архитектуры, живописи, прикладного
искусства, поэзии, пения, театрального действа, риторики и т.д. Но храмовый
синтез больше, чем просто союз муз, в центре его стоит Слово — слово в
храме не только произносится и слушается (чтение Св. Писания, молитва,
проповедь, песнопение), но зрится (иконы, фрески), осязается (целование
Креста, икон) и обоняется (ладан), и даже вкушается (Причастие).
Св. Отцы толковали церковное искусство исключительно в контексте богослужения
Церкви, вне богослужебного контекста его символика теряет смысл, превращаясь
в ряд отвлеченных понятий, а эстетика перестает восприниматься во всей
полноте, так как красота теряет связь с истиной. «Если символ, как целесообразный,
достигает своей цели, то он реально не отделим от цели... если же он реальности
не являет... значит, как лишенный таковой, он не есть символ, не есть
орудие духа, а лишь чувственный материал» (о. П. Флоренский).
Богослужение называют «небом на земле», а храмовое искусство есть образ
Небесного Иерусалима, не случайно в молитвах на освящение храма он именуется
«домом небоподобным», «образом жилища Божия», и освящается он «во образ
святейшей Церкви Божией», то есть во образ Церкви как Тела Христова, как
ее называет апостол Павел (Еф. 1, 23; Кол. 1, 18). Храмовое искусство
символически выражает то, что непосредственно изобразить невозможно, но
необходимо передать как Благую Весть. Икона, как квинтэссенция церковного
искусства, по словам св. Иоанна Дамаскина, — есть «видимый образ невидимого,
данный нам ради слабости понимания нашего». И выразить это невидимое можно
только символическим языком.
Искусство для Православной Церкви — часть Св. Предания, и его цель — наглядно
выражать смысл нашей веры. Св. Предание живет и выражается в богослужебных
текстах, в гимнографии, равно как и в иконе. Иконография создается не
по воле и фантазии художника, но вдохновляется и направляется Духом Святым,
живущим в Церкви. В оросе VII Вселенского собора (787), установившего
догмат иконопочитания, говорится, что «иконописание не живописцами выдумано,
а напротив, есть одобренное законоположение и предание Кафолической Церкви...
Живописцу принадлежит только техническая сторона дела, а самое учреждение...
зависит от святых Отцов».
Если обратиться к технике иконописания, то уже сама терминология иконописцев
свидетельствует, что процесс создания иконы предстает как символический,
в нем происходит постепенное раскрытие образа, — когда изображение, как
бы уже заранее данное, проявляется, выступает на поверхности доски, тем
самым иконописец не создает образ, а только открывает его. Так, например,
мастер, пишущий икону, наносит на левкас рисунок, затем прописывает его
цветом — лики, фигуры, одеяния, элементы пейзажа и архитектуры, по терминологии
же иконописцев, он «раскрывает» изображение, проявляет его; краска, которой
он при этом пользуется, называется «раскрышкой». По словам о. Павла Флоренского:
«Художник не сочиняет из себя образа, но лишь снимает покровы с уже, и
притом примерно, сущего образа: не накладывает краски на доску, а как
бы расчищает посторонние налеты его, «записи» духовной реальности».
В деяниях VII Вселенского Собора сказано также: «... Изобразительность
неразлучна с евангельским повествованием и, наоборот, евангельское повествование
с изобразительностью... — что слово сообщает через слух, то живопись показывает
молча, через изображение». Согласно этому определению, Церковь понимает
икону не просто как живописную иллюстрацию к повествованиям Священного
Писания, но как особую форму откровения Божественной реальности, «окно
в мир невидимый». Икона тоже есть слово и писание, но писанное не буквами,
а данное в образе, оно апеллирует не к слуху, а к глазу человека. Св.
Отцы говорили, что Св. Писание и икона «указывают и поясняют одно другое».
Поэтому икона в Церкви имеет не только литургическое, но и догматическое,
вероучительное значение.
Икона не только символическое выражение истины, но более или менее адекватное
представление о ней. В этом смысле критерий, определяющий соответствие
иконы церковному Преданию, должен быть тот же, который применяется по
отношению к священным и богослужебным текстам, т. е. каноничность. Это
значит, что икона не только по своему содержанию, но и по характеру его
раскрытия должна строго соответствовать догматам веры, Священному Писанию
и Преданию. Отсюда ясно, почему в иконе нет места для фантазии или самовыражения
художника, неуместно любование земной красотой, подражание формам этого
мира, что вполне допустимо в живописи, в том числе и религиозной. Иконописный
канон строго определяет содержание и форму образа, оставляя за скобками
все, что не способствует раскрытию первообраза. Человек нецерковный, светский
увидит в этом покушение на свободу творчества, препятствие развитию искусства,
свидетельство консервативности Церкви. Но именно здесь и различаются смысл
и цели искусства церковного и искусства светского.
Впрочем, по мнению о. Павла Флоренского, «художественному творчеству канон
никогда не служил помехой, и трудные канонические формы во всех областях
искусства всегда были оселком, на котором ломались ничтожества и заострялись
настоящие дарования». Иконописный канон не является клеткой для художника,
но каноническая форма задает определенный уровень духовной высоты, достигнутой
соборным гением, и этим освобождает художника от необходимости «раболепствовать
плоти», канон направляет его творческую энергию к богопознанию. Православная
Церковь не допускает написание икон по воображению художника не потому,
что не доверяет человеческому творчеству, а потому, что это ведет к разрыву
с первообразом, который выше любых фантазий. Икона выражает не наши представления
о красоте, она должна соответствовать истине, икона нас ставит лицом к
лицу с тем, кто на ней изображен. А то, что образ соответствует первообразу,
на это указывает имя, которое всегда пишется на иконе. В древние времена
не было молитвы, освящающей иконы, написание имени святого на иконе освящало
образ.
Икона есть «видимый образ невидимого» и свидетельствует не о земном, а
о небесном, поэтому иконописный канон исключает грубый натурализм. Однако
воспринимать иконографию как схему или отвлеченную форму, совершенно игнорирующую
реализм, неправильно. Реализм иконы имеет иную природу, небесную, икона
есть отражение высшей реальности — «чистое зеркало славы Божьей» — Царства
Небесного, перед которым земное, натуральное нереально.
Слово «реализм» нередко вводит нас в заблуждение, потому что светское
и церковное понимание реализма различно. Если светский художник-реалист
стремится воспроизвести прежде всего видимую плотскими очами физическую
реальность мира, да к тому же преломленную через его личное восприятие,
нередко замутненное страстями, то церковное видение мира направлено на
иную реальность, оно таинственно прозревает во временном — вечное, в зримом
— незримое, в тленном — нетленное. Тем же реализмом проникнуто и богослужение,
в котором мы предстоим Невидимому Богу и исповедуем, что «Христос посреди
нас, и есть и будет». Да и вряд ли есть что-либо реальнее Тела и Крови
Господа, подаваемое нам под видом Хлеба и Вина, но в Евхаристии никакого
грубого натурализма нет. И в иконописи, также как и в богослужебных текстах,
Церковь раскрывает реальность высшего порядка — реальность Царства Небесного.
Наш современник, выдающийся иконописец архим. Зинон (Теодор) говорит так:
«Икона ничего не изображает, она являет нам Царство Божье».
Через икону передается также опыт святости, потому что икона открывает
нам лики Христа, Богоматери, ангелов, подвижников Божиих. В иконе человек
предстает не таким, каким он был на земле, в бренной плоти, но обоженным
и преображенным, его окружает, наполняет и пронизывает свет Христов. Икона
изображает не просто героев или исторических лиц, красивых или знаменитых
людей, она изображает святых — мучеников, преподобных, святителей, благоверных,
юродивых и т.д., — словом, тех, в ком просиял Сам Христос. Истинный смысл
икон выразил еще апостол Павел, когда писал: «Дети мои! Я снова в муках
рождения, покуда не изобразится в вас Христос» (Гал.4:19)
Церковь рассматривает искусство иконописцев как свидетельство святости,
икона — это не только богословие в красках, но и благочестие в образе
и цвете. Ответственность иконописца потому и велика, что он свидетельствует
от имени всей Церкви, а не только от самого себя (отсюда, кстати, и обычай
не подписывать своим именем икону). И Церковь вправе требовать благочестивой
жизни от самих пишущих иконы; в решениях Стоглавого собора (1551 г.) иконописцы
именуются «творцами святыни», и им предъявляются те же требования, что
и к священству. И в древности иконописцы понимали свое служение так высоко,
мы знаем, что среди иконописцев были святые — св. Алипий Печерский, св.
митрополит Петр, преп. Андрей Рублев и др. Церковь предписывает писать
иконы по образцам, оставленным нам святыми иконописцами: «Изображай красками
согласно Преданию, эта живопись так же истинна, как Писание в книгах,
и Божественная благодать почиет на ней, потому что свято то, что она изображает»
(св. Симеон Солунский).
Конечно, святыми становятся далеко не все, и Церковь, призывая к святости,
требует от иконописца прежде всего верности Св. Преданию (это и есть канон)
и следованию истине в Духе Святом, который есть наивысшая реальность.
Смысл иконы и ее ценность заключаются не в ее вещественной красоте, хотя
многие иконы представляют собой действительно высочайшие произведения
искусства, но в той духовной красоте первообраза, которая есть Богоподобие.
В иконописи Церковь выражает веру в Боговоплощение и Воскресение Господа
Иисуса Христа, спасение и преображение человека и всей твари. Именно преображение
человека и всей твари понимается и передается в иконе как вполне объективная
реальность. Вот основная мысль православной иконописи.
