из прессы к юбилею отца александра
«НГ-Религии» 2.02.2005
МИССИОНЕР В СТРАНЕ СОВЕТОВ
Библейское мышление Александра Меня
Евгений Рашковский
доктор исторических наук
Тех, кто лично знал отца Александра (а мне посчастливилось знать его
с 1968 г.), и тех, кто познакомился с творчеством священника после его
гибели, поражают не только его внутренняя цельность, но также и необыкновенная
широта этой личности. Однако и эта цельность, и этот размах коренились
прежде всего в жизненном выборе о. Александра. Еще в отрочестве он определил
свой будущий путь как путь православного священника. И прошел его полностью,
следуя своему призванию, став не только пастырем, ученым, мыслителем,
но и мучеником.
Более 20 лет я восхищался его вдохновенным служением у алтаря, слушал
проповеди, исповедовался ему, читал его книги. А в период относительной
«перестроечной» свободы мне посчастливилось посещать публичные лекции
о. Александра. И все это может стать особыми темами для бесед и размышлений.
Но сейчас мне бы хотелось рассказать об одной из самых дорогих для меня
сторон его наследия — о библейском мышлении.
От отца Александра часто можно было услышать: «Я всего лишь популяризатор.
Популяризирую из жалости к людям». И в этих словах было столько смирения
и самоиронии. Пусть так. Но для меня, как философа и историка гуманитарных
знаний, эта замешенная на сострадании «популяризация» дорогого стоит.
Соображениями на эту тему я и хотел бы поделиться в своих кратких заметках.
Пятнадцать лет прошло со времени убийства священника, а его все критикуют.
Критикуют уверенно и лихо, например в недостатке ортодоксальности, как
если бы кто-то имел нравственное право претендовать ex cathedra на обладание
эталоном ортодоксальности. Этот тип критики, в общем-то, не выходит за
рамки злословия, и рассуждать о нем скучно.
Но есть и другой, более основательный, «ученый», тип критики библейских
воззрений и трудов о. Александра. Критики этого рода упрекают священника
в отрывочности и описательности его идей и текстов. Видимо, они забывают,
что он трудился над своими книгами, не только неся на себе полную «выкладку»
обязанностей приходского священника, но и работая в условиях идеологической
и информационной самоблокады советского государства, в условиях перманентных,
как и сама большевистская революция, полицейских гонений.
Отдельные мотивы нынешней «научной» критики трудов о. Александра я готов
легко принять. Тем паче что библеистика, как и всякая наука, есть всегда
поле критики и самообновления. Но вот что для меня неприемлемо: совершенно
ненаучный разоблачительный пафос иных из критиков, чьи труды и исследования
во многом и сами-то были подсказаны трудами о. Александра. Трудами 60-80-х
годов, то есть весьма далеких с историко-научной точки зрения времен.
Здесь, на мой взгляд, работает все тот же вечный и печальный архетип неблагодарного
ученика…
Библейский подход Александра Меня действительно своеобразен. Библия для
него - не только свод сложившихся и текстологически изученных произведений,
но и сама жизнь, молитвенная, литургическая, интеллектуально-духовная,
художественная, социальная. Жизнь, инициированная священными текстами
и Тем, Кто образует живое средоточие этих текстов — Иисусом Христом.
Меня поражает высокая степень цитируемости трудов о. Александра, прежде
всего его многотомника «В поисках Пути, Истины и Жизни» и его книг о православном
богослужении, в разных странах: России, Белоруссии, на Украине, в Польше,
Словакии, республиках Балтии, во Франции и Италии… Так что и поныне его
публикации остаются неотъемлемой частью распространения библейских знаний
и в научном сообществе, и среди читающей публики.
А уж его трехтомный Библиологический словарь незаменим для всех: и не
для слишком мудрящих верующих, и для студентов, и для ученой элиты. Стало
быть, его труды, даже с формальной науковедческой точки зрения, не однодневки,
не преходящая сенсация «перестроечных» времен. Нынешняя российская (да
и не только российская) библейская наука базируется на его систематизациях
и популяризациях, на его оригинальных изысканиях, которые совершались
в крайне сложных условиях. Ведь квалифицированная популяризация несет
в себе не только огромную просветительскую, но и внутринаучную ценность.
Подчас она отвечает и за взаимопонимание между специалистами внутри любой
из разветвленных областей знания.
А теперь несколько слов о внутреннем содержании библейских интересов и
исследований о. Александра. В трудах и устных беседах он неоднократно
высказывал мысль, что библейские знания не могут быть сведены к библейской
текстологии, археологии или поэтике, к тонким семантическим или источниковедческим
изысканиям. Все это необходимые, но не вполне достаточные элементы библейского
знания или шире - библейского познания. Ведь тексты Вечной Книги существуют
не только ради ученого mainstream’а, но прежде всего ради человеческой
жизни.
Отсюда и идея широкой и многогранной библейской науки, библиологии, как
представлял ее о. Александр: огромного, живого, одухотворенного заботой
о судьбах человека и его культуры свода знаний о Библии в мире и о мире
в Библии.
Если говорить о сердцевине библейских интересов Александра Меня, то я
определил бы ее так: движение дохристианского — первобытного, восточного,
еврейского, античного - человечества к библейским смыслам и передача этих
смыслов последующему человечеству.
А в чем же, на его взгляд, суть этих самых библейских смыслов? Прежде
всего в откровении Богочеловека Христа в истории человеческого духа, в
преломленности этого Лика в наших людских судьбах. И каждое поколение,
по существу, заново, на свой страх и риск, со всеми приобретениями и потерями,
призвано решать эту сверхисторическую и для всех насущную задачу.
Но даже если не разделять эту православную и христоцентрическую позицию
о. Александра, то кто, собственно, сказал, что проблема поисков святыни
и человеческого достоинства в истории «ненаучна», что она по ту сторону
современного научного дискурса? Открещиваясь от этой проблемы, мы перечеркиваем
проблематику трудов и таких социогуманитарных мыслителей прошлого века,
как Бенедетто Кроче, Арнольд Джозеф Тойнби, Карл Ясперс, Шмуэль Ноах Айзенштадт.
Боюсь, что мы перечеркиваем и многое во внутреннем содержании историографии
постмодернизма…
Так или иначе, в человеке непрерывно пересоздается, если вспомнить слова
Ломоносова, естества устав, пересоздается с тем, чтобы сообщить новое
дыхание и новую красоту и человеку, и жизни, и самому бытию. Это не очередная
утопия, но живой праксис христианства, данный нам в опыте святых, подвижников,
мыслителей, художников, музыкантов, поэтов, мастеров науки, социальных
реформаторов. «Бог Авраама, Исаака и Иакова» и «Бог философов и ученых»,
даже если признать всю силу этой антитезы Паскаля, в конечном счете —
Один и Тот же Бог (Евр. 13:8).
«Да будь я и негром преклонных годов (эта строка из Маяковского была у
о. Александра одной из любимых его присказок), да будь я трижды позитивистом
или атеистом, я бы все равно не смог откреститься от проблемы насущных
человеческих смыслов как от одной из глубинных и непреложных проблем научного
знания».
Есть еще один важный и специфический момент, касающийся Библиологического
словаря, который составил о. Александр. Этот уникальный компендиум включает
в себя оригинальные авторские разыскания по истории российской православной
библеистики. Готов согласиться, что эта ветвь библейских исследований,
быть может, не самая осведомленная и не самая глубокая в истории мировых
библейских знаний, да к тому же и насильственно оборванная десятилетиями
безбожной диктатуры. Может быть…
Однако кто сказал, что православие - не часть вселенского библейского
древа и что православная библеистика дооктябрьских времен - не часть мировой
научной, философской и богословской мысли? Ведь на православных библейских
исследованиях и интерпретациях в значительной мере воспитывались люди,
оказавшие существенное влияние на мировой христианский опыт: Владимир
Соловьев, Сергий Булгаков, Павел Флоренский, Николай Бердяев, митрополит
Антоний Сурожский да и сам протоиерей Александр Мень.
