Елена Туницкая. Москва-Курск и Лука Крымский

Москва-Курск и Лука Крымский

очерк

памяти Екатерины Ремезовой

Наверно, давние читатели «Правмира» Катю Ремезову помнят: ее тексты и теперь можно здесь найти, и воспоминания о ней - тоже. Она боролась с поздно диагностированным раком четыре года и ушла в августе 2015-ого, в возрасте 29-и лет, оставив маленького сына.

Я посвящаю очерк ей не только потому, что оказалась с ней в одной палате осенью 2013-го. В одной палате и у одного врача…. Впрочем, Катю, кажется, в отделении опекали все. Потом я навещала ее в хосписе, где тогда «волонтерила».

Сегодня память возвращает мне Катюшу почти ежедневно, потому что не каждому дано Господом умение жить в полноте земного бытия до конца. «Жизнь на всю оставшуюся жизнь» - лозунг Первого московского хосписа имени Веры Миллионщиковой.

Когда мы познакомились, она верила в свое выздоровление. Меня пришла навестить коллега – преподаватель итальянского. «Здорово! Поправлюсь – буду учить итальянский» - сказала Катя. Последний год в выздоровление, похоже, не верила, но жила. Да, конечно, был маленький сын. Его приводили в хоспис, и Катя на ходу придумывала для него совместные игры. Но и гитара рядом, и великолепные рисунки. Рисовать пастелью научилась, когда уже болела.

В палате мы вместе молились. Молитвослов, разумеется, привезла с собой она: мне и в голову не пришло. Когда я, спотыкаясь, читала тексты молитв, Кате это быстро надоедало: «Дай сюда книгу!» Она молилась почти наизусть.

Минуты отчаяния тоже случались, однако, судьба распорядилась так, что мне пришлось учиться жить «с этим» у девочки Кати, иногда по-своему наивной, согласно возрасту, и вполне годившейся мне в дочери.

Но предисловие, кажется, затянулось.

Я живу «с этим» уже 12 лет. Сделаем акцент на слове «живу». Я очень стараюсь, чтобы так оно и было.

Огромная опухоль в животе обнаружилась в 2013-ом году случайно: разве можно было так невнимательно к себе относиться? Впрочем, таков человек. Первые дни была в отчаянии, но потом начала оформлять документы в окноцентр, одновременно, как ответственная заведующая кафедрой, старалась на работе больше успеть в начале учебного года.

Еще дома, проснувшись однажды в утренней тишине, я почувствовала присутствие Господа рядом. Да, Он был прямо в комнате. Ничего подобного я не ощущала прежде никогда.

Моим ведущим врачом был назначен высокий красивый парень -вчерашний ординатор, как мне тогда показалось: выглядел он гораздо моложе своих лет. Приветливый, улыбчивый, деловой, когда надо, но мог и пошутить. Перед операцией он очень серьезно повел беседу о моих перспективах. В конце беседы я с улыбкой ответила: «Как Господь решит». Мне было спокойно.

Операция прошла успешно по всем пунктам. Даже не могу сказать, что далась она мне тяжело. Нормально далась.

При выписке снова серьезный разговор: «Не думайте, что вас химией обделили. Она мало эффективна при вашем типе заболевания. Есть случаи, когда вред для организма от химии превышает пользу от нее же. Но болезнь ваша часто дает рецидивы в той же области. Проверяться вы должны в первый год - каждые три месяца, потом - каждые четыре. Мне будет гораздо проще удалить небольшой очаг. Но, знаете…. Скажите себе прямо сейчас: «Я здорова». И с этим живите. Иначе сломаетесь». Я вышла на крыльцо онкоцентра и крикнула куда-то к небу: «Я здорова!»

Потом я «отбилась» от продления больничного листа в районной онкологии, где в огромной очереди царило жуткое уныние. Заодно отказалась и от предложенной инвалидности: «А что она мне даст, кроме необходимости постоянно ее подтверждать в этой очереди? Пенсию? А мне до пенсии по возрасту два месяца осталось. Лекарства? А какие? Мне ничего не выписано. Бесплатное УЗИ в той же очереди? А МРТ бесплатно у вас есть? Ах, только за деньги пока? Тогда прощайте».

Выздоровела ли я с точки зрения формальной медицины? То-бишь, было ли пять лет без рецидива. Сначала показалось, что да. Я, честно говоря, почти страницу болезни тогда перевернула…. Рецидив обнаружился через шесть лет, хотя де факто наступил он на пару лет раньше: превратности диагностики. Как я тогда про себя возмутилась из-за фразы: «У вас рецидив давно!» Даже собиралась директору онкоцентра жалобу официально подавать на специалистов по МРТ. Остановила меня мысль, что я могу навредить рикошетом моему лечащему врачу, с которым радостно общалась все эти годы. Мы уже словно сроднились.

Вторая операция проходила тяжело: началось кровотечение, которое удалось прекратить только переливанием крови. Пока переливание начали… Время…. Пульс уходил. Проснулась я на следующий день. Приходила в себя, наверно, месяц: одышка, ноги заплетались. Винить некого: у меня генетически понижена свертываемость крови. Разные болезни на свете существуют, и редкие орфанные – тоже. А мой любимый врач даже не помыслил от дальнейшего лечения отказаться, это дорогого стоит.

А через год - снова рецидив, а потом снова: год-два – и все сначала. В 2020-ом, пройдя регулярное обследование и получив прямо в лицо заключение «очередной рецидив», я вдруг обнаружила, что моего спасителя в центре больше нет. Защитив докторскую диссертацию в 30 с чем-то лет, он принял назначение главным врачом в новый и современно оснащенный по федеральной программе онкоцентр в Курской области.

Я сидела на лавочке и плакала: «куда мне теперь?» Потом написала доктору письмо, а он пригласил приехать. Я решилась сразу, но долго воевала с московской бюрократией от здравоохранения, которая никак не хотела мне туда направление дать. (Мой очерк «Как я взаимодействовала с московским здравоохранением» тогда получил море откликов. Его и теперь найти можно в сетях). Скандал ни к чему не привел, но если очень стараться, выход найти можно. Так и езжу в Курск то на поезде, то на машине. Уже привыкла. Последний год научилась спокойно воспринимать сигналы ракетной опасности, как все куряне. И ко мне в курском онкоцентре привыкли.

Рассказав начальству вуза о моих злоключениях, я все же с надоевшей административной работы сбежала. Но бросить коллег и студентов, бросить преподавание я даже не помышляла, ведь жизнь на всю оставшуюся жизнь. А еще я издала за эти годы две книги – повесть и рассказы, а потом роман. Моему доктору дарила опусы в первую очередь. Научные конференции, бассейн и скандинавская ходьба, выставки и концерты…

Тем не менее, постепенно приходило ко мне ощущение сужающегося круга возможностей. После ковида, а еще от наркозов, наверно, проснулось и мое орфанное заболевание: мне стало труднее ходить, особенно по неровной местности и гололеду, так что взялась за палку. Иногда чувство отчаяния одолевает от собственной немощи. Только себя не жалеть! Пришлось оставить волонтерскую работу в хосписе: хорош волонтер с шаткой походкой, который все время ищет, куда бы присесть. А еще вегетативно-сосудистые проблемы….

После многочасовой полостной операции я становлюсь той лягушкой, что в молоко угодила: главное – грести лапками, авось масло собьется и вылезу. Движение – это жизнь.

Ну, кажется, добралась я до сути моего повествования.

Год 2025 оказался особенно «урожайным». Оперировалась в январе с опасениями: рецидив задел мышцу, которая идет в ногу. Мой доктор предупредил: могут быть двигательные ограничения. Несколько дней я была сама не своя, а потом опять пришло спокойствие и уверенность в возможностях хирургии. Не зря же моему доктору еще в 2023 году вручили премию «Призвание» в хирургической номинации. И все обошлось: нога слушается не хуже, чем раньше….

И вдруг в августе при проверке снова у меня находят небольшой рецидив. Тут я попыталась возмутиться: диагносты совсем ослепли, ведь наверняка очаг уже был в январе! Убедил меня мой хирург (времени не пожалел), что, при всем прогрессе медицинской диагностики, до идеала ей еще далеко. И я приняла эту данность. А про себя решила: больше до конца года на обследование ни-ни: нет сил, да и у врачей моих, наверно, они тоже кончаются…. Хочешь насмешить Господа – расскажи ему о своих планах.

В сентябре у меня сильно заболела поясница. Невролог направила на МРТ позвоночника. Да что позвоночник! «Разглядел» диагностик диво-дивное опять в мышце, что в январе оперировали. Абсцесс! Хоть скорую помощь вызывай. При абсцессе у меня бы температура была под 40, а я обезболивающего от поясницы приму и на работу выдвигаюсь. Написала, конечно «караул» моему доктору в Курск, и он меня пригласил на обследование. Я тогда впервые уезжала – будто, с жизнью прощалась. Такое было настроение. Пока добралась, уже и поясница болеть перестала. Может, застудилась просто.

Первые несколько дней я своего вечного спасителя и не видела: он на конференции был или на совещании. Зав. отделением меня направил на биопсию под наблюдением УЗИ, а УЗИ - специалист обратно в палату вернул: опытный он был, и ему экрана хватило, чтобы понять, что у меня «просто очередной рецидив». Моего доктора все нет, а молодой зав. говорит при всем честном народе, что делать со мной ничего не надо: безнадежно. Нельзя же до бесконечности оперироваться…. И т.д., и т.п.

Я человек, вообще-то не гневливый (и без того недостатков море), но тут…. Мне слово «безнадежно» поперек дыхания встало. А не молод ты еще, друг мой, такими словами бросаться в отсутствии главврача? Подумаешь, завом его назначили. Качок спортивный! Он мне в сыновья годится! Ничего не изменю, так хоть душу отведу! Я зашла без стука в его кабинет: «Сейчас ругаться будем!» Парень опешил: «Давайте». «Вы здесь начальник, чтобы мою судьбу решать?» Чего еще говорила, не помню. Тот ответил, что решать будет не он, а главврач, но он свое мнение ему скажет. (Попробуй только!) Я хлопнула дверью, а потом плакала и сочиняла сообщение моему доктору на личную почту.

На другой день мой доктор, наконец, вернулся, провел осмотр: «Будем решать, смотреть еще раз все снимки, обдумаем план возможной операции. Сегодня могу не успеть, приду в пятницу с ответом». – «Нет, сегодня!» - «Ты мне, милочка, голову не морочь только!»

В тот же вечер меня перевели из четырехместной палаты в двухместную. Зав. отделением пришел с улыбкой. - «Мне статус повысили?» - «Ага. Ждем решение главного врача».

Я бесцельно ходила по отделению как тень и мучила ставшего любезным зава вопросом: «Мне все равно, когда! Вы мне скажите: решение об операции принято или нет!» - «Скорее, да. Может быть, в следующий вторник. Вы знаете, сколько у главного врача ответственной работы? Я лишний раз не беспокою его, так что и вы ждите!». Превратности субординации. Подчиненные главврача сильно уважают или боятся вдобавок? Но как я могу бояться того высокого улыбчивого очкарика, который 12 лет назад вошел в мою палату? Того, кто после каждой операции повторял вместе со мной: «Вы здоровы…. Я здорова!» И все же, писать или звонить не торопилась: я, скорее, оберегала его, понимая, какой на нем груз ответственности. А может, боялась, что прервется спасительная для меня ниточка теплых отношений.

Серьезный разговор состоялся только через неделю после моей госпитализации. В тот вечер мой доктор, всегда улыбчивый, выглядел хмурым. Я негромко слушала что-то на смартфоне и просто отложила урчащий агрегат в сторону. «Выключите это!» - проговорил врач с раздражением. «Восьмая операция. Третья за год. Мы ее сделаем. Но возьмем еще несколько проб в разных местах. Если констатируем распространение очагов по всему пространству, операции больше продолжать смысла не будет. Останется только паллиативная химия». – «Сейчас иммунологические лечение развивается» - вякнула я. – «Для данного типа заболевания его пока нет…. Операцию сделаем во вторник».

Мелькнула совершенно неуместная мысль: «Как обидно, что все заканчивается именно сейчас, когда я начала ходить без палки». Эта опора, и правда, стала мне лишней в знакомых местах. Я по отделению без нее гуляла, а никто даже не заметил. Хотя…. после главврача пришла для традиционной беседы женщина – анестезиолог. «У меня первый вопрос к вам: почему вы ходите как пингвин?» Да! Я пингвин, и тем горжусь! Только зачем мне теперь быть пингвином?

Восьмая операция: человек привыкает ко всему. Теперь ставят на ноги (в прямом смысле) прямо в реанимации. Лягушка опять начала сбивать масло. Только все уже не так, как было эти 12 лет. Я споткнулась об обстоятельства и о слова. Дорога, по которой я бодро шагала, закончилась. Тупик? Господи, ты слышишь меня?

Мой доктор, навестив меня в реанимации, сказал лишь, что все прошло штатно, и снова исчез на какую-то конференцию. Мне хотелось так думать. А может, просто ему было не до меня. Нет, я совсем не обижалась на это.

Через неделю меня выпишут. Я почитала в который раз про возможности химиотерапии при моем диагнозе. Нашла кое-что новенькое: вполне достойный авторский коллектив статью написал - известные имена. Я была под впечатлением: при моем диагнозе химия продляет жизнь, ну, в зависимости от степени злокачественности клеток…. от пяти месяцев до полутора лет. И вот вам в придачу все известные «прелести» процесса, включая полинейропатию, при которой не сможет пингвин нормально ластами шевелить. Прощай кафедра, прощайте друзья, да здравствует одиночество в четырех стенах квартиры. И все это ради пяти месяцев?

«Поймите, - говорила я теперь такому внимательному заву, - детей и внуков у меня не случилось. Ради кого мне тянуть эти месяцы? Нанимать сиделку…. От меня никто не зависит. Я прожила интересную и насыщенную жизнь, реализовала почти все свои мечты, а что не реализовала, то уже уплыло. Сейчас для меня важнее не количество оставшейся жизни, а ее качество. Буду работать, сколько смогу. Пока силы есть. И стихи писать. Прозу уже не успею опубликовать». И, вы знаете, он не спорил – молча соглашался. Он врач-то хороший, трудяга, делу предан, просто молодой еще.

 «Через неделю или дней через десять я вернусь домой. И сразу на работу. Друзьям скажу, что все хорошо. И буду просто жить как прежде» - размышляла я. - «А ведь не получится, - возражал внутренний голос. - Ты будешь ждать появления следующего очага, который, наверно, уже где-то притаился. А потом он начнет поедать тебя изнутри. Сколько ждать? Нет, ты еще попробуешь побороться: найдешь добротную клинику, наверно, частную, будешь добиваться следующей операции. Деньги решат вопрос. Но твоего доктора, лучшего на свете, уже с тобой не будет. Он столько сделал: он тебя 12 лет тянул. Кто бы еще взял на себя такой груз, да с его обворожительной улыбкой. Мне хотелось быстрее покинуть стены онкоцентра, где уже не было уютно, как прежде, но я очень боялась по возвращении домой провалиться в депрессию.

В онкоцентре на каждом этаже в холле есть уголок с киотом, столик с книгами православного содержания и бутылью со святой водой. По праздникам навещает пациентов батюшка. Несколько лет назад эта импровизированная часовенка на моем этаже была освящена в честь Святителя Луки Крымского. Мне повезло на освящении присутствовать: в тот день я в отделение и поступила. Все ведь у Господа не случайно бывает. 

Я там проводила все свободное от лечения время: молилась, а потом садилась на видавший виды кожаный диван и брала в руки то молитвослов, то книгу о Луке Крымском. Хорошая книга. Даже хотелось ее с собой забрать, но ведь заповедь «не укради» еще никто не отменял, а у кого разрешение спросить?

«Господи» - начинала я и останавливалась, не зная, чего мне нужно теперь просить. Произошло потрясение основ бытия. Если Господь, наконец, решил забрать меня на свой суд, то блага воля Его. Пугал отрезок времени между днем сегодняшним и моментом ухода. Как его прожить? Господи, подскажи верную тропку. Я совсем не надеялась, что диагноз «безнадежно» может быть скорректирован, даже не думала об этом. Надеяться на чудо? А что такое «чудо»? По мне, так это проявление доброй воли Господа. Но ведь меня уже Бог спасал, и не раз. Наверно, мой лимит исчерпан. И я молилась просто: «Господи, помоги, Ты сам знаешь, как».

Онкоценр просыпался ни свет, ни заря. Когда от скрипа какой-то тележки в коридоре я открыла глаза, было часов шесть. Я бросила взгляд в окно и, просидев минуту не дыша, взялась за смартфон фотографировать. Я поняла, что так Господь показал мне, что он меня слышит, что он снова рядом.…

Когда-то я прочла в оригинале повесть замечательного, писателя Эрика Шмидта «Оскар и розовая дама». Известная вещь. И театральные постановки в России были. Мальчик, умирающий от лейкоза, лежит в клинике, в палате на первом этаже. За окном - его последняя зима. Однажды утром он видит под окном чьи-то следы. Их цепочка протянулась по свежему снегу прямо к подоконнику. Следы потоптались и пошли прочь от окна. Мальчик записал в своем дневнике: «Сегодня ночью ко мне приходил Бог».

Фото 1: 6.30 утра

Фото 2: 7.00 утра

Полдня я рассылала фотографии своим друзьям. Вот бы доктору показать!

Кажется, в понедельник мой зав. отделением, подбежал ко мне с ранним утренним обходом. «Ваша гистология пришла! Хорошая! Почти все пробы чистые. Очаг высокодифференцированный. Могу вас выписать хоть завтра». – «Так что, еще можно приезжать оперироваться?» - «Можно, наверно». – «Главный врач всегда заходит ко мне перед выпиской поговорить. Когда он сможет?» - «Попрошу, чтобы завтра зашел».

В тот день я ходила туда-сюда по отделению, сбрасывала возбуждение, которое сбрасываться не желало.

А во вторник мне выдали выписку с гистологией. Изучила я ее подробно. Да, большинство проб были чистыми. Помимо удаленной опухоли, нашли, вроде, только в одной точке плохие клетки. Высокодифференцированная, первой степени злокачественности. Теперь еще придумали измерять какой-то показатель Ki. Провела я и тут Интернет-исследование. Вроде, чем показатель меньше, тем медленнее плохие клетки делятся, ленивые они. И тут у меня по минимуму оказалось. Ой, ленивые!

Поскольку пятилетней ремиссии у меня не было, что было? 12 лет паллиатива – вот что! Хирургия тоже бывает паллиативной. Для моего типа опухоли операция – единственная разумная форма паллиатива. Интересная мысль, но для реализации требует хирургии уникальной. А мой врач такой и есть, спасибо Господу.

А потом пришел мой доктор.

- «Ну, вы меня напугали на этот раз!» - «Я сам испугался!» - признался доктор. (Так вот почему такой хмурый был в начале, на себя непохожий!). Он провел осмотр: «Нога не болит?» - «Нет, поясница немного болит в одной точке. Пройдет!» - «Пройдет!» - улыбался врач…- «Поймите, я много лет была волонтером в хосписе, да и подруг своих, к сожалению, уже хоронила, что ушли от онкологии. Я знаю, как выглядит онкологический больной, дни которого сочтены. Ладно, не дни – недели… Я не так выгляжу: нет общего недомогания, истощения. Не складывается все это у меня в голове». Доктор не возражал. - «Сейчас методы лечения развиваются быстро. Неужели не найдут ничего от моей болезни, кроме хирургии?» - «Найдут, обязательно!» - заверил он. – «Но я-то уже не доживу!» В ответ доктор молча, с грустью улыбнулся…

Каждый раз я что-то в онкоцентре забываю: то расческу, то глазные капли в холодильнике. В этот раз я осознала, что забыт шнур для зарядки смартфона. Мы только с территории центра выехали!

… Здравствуй Москва, море вечерних огней! Водителя надо покормить и положить отдохнуть: ему ведь обратно еще часов семь ехать.

Но доктору я не забыла написать СМС: «Я уже дома. Спасибо за все. Оставила в палате шнур от смартфона. Примета говорит, что еще приеду, ай-ай». Ответ пришел быстро: «Раньше ничего не забывали, а возвращались. Может, теперь наоборот будет. В любом случае, будем надеяться на лучшее и бороться!» Еще как забывала, дорогой мой доктор! Но главное в вашем замечательном сообщении я увидела!

По возвращении в Москву я постаралась быстрее выйти на работу.

Приходится признать, что жить как прежде не очень получается: не войдешь дважды в одну реку безмятежности. Двенадцать лет я рассуждала так: «Мало ли какие у людей болезни бывают. У меня – такая болезнь, и что с того?» Нет, онкология, все же, вещь особая. Господь дает ее, наверно, для смены пути. Начинаешь сама себе вопросы задавать: важен не вопрос «сколько» и даже не вопрос «как» (хотя и это имеет значение), но важен вопрос «для чего?» Блажен, кто находит ответ. Надеяться на лучшее, искать ответ и не зазнаваться. Спасибо докторам моим.