Борис Балтер. Лекции по Евангелию от Марка. Лекция 48.

Продолжая читать Евангелие от Марка, мы с вами подошли теперь, к самому, конечно, трагическому месту всей Библии - к распятию и смерти Христа на кресте. Это мы читаем с вами с тридцать третьего стиха пятнадцатой главы Евангелия от Марка. Я прочту вам сначала, вот как это здесь. Это изложено кратко здесь. Потом прочту, какие дополнения нам к этой картине дают другие синоптические Евангелия, то есть Матфей и Лука, и Евангелие от Иоанна. И ещё в нашем этом чтении будет участвовать псалом, тоже чрезвычайно трагический, там, и по содержанию,  и по содержанию, и по интонации. Это псалом, который Иисус произносит на кресте как одни из своих последних слов.

Итак, Евангелие от Марка пятнадцатая глава, тридцать третий стих.

"В шестом же часу настала тьма по всей земле и продолжалась до часа девятого. В девятом часу возопил Иисус громким голосом: Элои! Элои! ламма савахфани? что значит: Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?"

Я прерву здесь чтение. Это слова псалма. Я этот длинный псалом, который Христос начал цитировать на кресте, но так и не закончил, я его вам прочту. У вас его нет. Послушайте меня.

Псалом двадцать один.

"Боже мой! Боже мой! для чего Ты оставил меня? Далеки от спасения моего слова вопля моего. Боже мой! я вопию днём - и Ты не внемлешь мне, ночью - и нет мне успокоения. Но Ты, Святой, живёшь среди славословий Израиля. На Тебя уповали отцы наши; уповали, и Ты избавлял их; к Тебе взывали они и были спасаемы; на Тебя уповали и не оставались в стыде. Я же червь, а не человек, поношение у людей и презрение в народе".

Нам, конечно, странно вот эти слова, как бы, себе представлять в устах Христа: "я же червь, а не человек", но хочет сказать и Давид, написавший этот псалом: "я выгляжу как червь, а не человек, в глазах глядящих на меня". И действительно это так, потому что человек, висящий на кресте, он для того и был повешенным на крест, чтобы служить, ну, просто образцом самым предельным унижения человека. Настолько это было в те времена сильно, что даже те, кто употребляли эту казнь на кресте, римляне, о ней не писали, её не изображали в своих скульптурах и фресках, ну, потому что, ну, это невозможно было. Они считали: ну вот об этом уже не говорят. Да, конечно, приходится делать это, но так это ужасно, что об этом не говорят.

Отсюда вот это: "поношение у людей и презрение в народе". Но мы, конечно, с вами понимаем, что псалом Давида этот двадцать первый написан за тысячу лет до Христа, когда ни о каком распятии вообще ещё, слава Богу, никто и не слыхивал, что вообще бывает такая казнь.

Продолжаем читать двадцать первый псалом.

"Все, видящие меня, ругаются надо мною, говорят устами, кивая головою: он уповал на Господа? Пусть избавит его, пусть спасёт, если он угоден ему". И мы с вами вспоминаем, прочтя это, что именно эти слова говорили стоявшие рядом с крестом, там, первосвященники, их эти самые прислужники, глядя на Него: "Вот это Мессия? Ну, так тогда пусть спасёт Сам Себя для начала". Это тоже, как видите, предсказано. Причём во времена Давида даже, может быть, было не вполне понятно, а как это вот вот так, как это может сложиться, и только история Христа показала, вот как, как это произошло, как такое может быть, что такие слова в адрес Мессии, Помазанника говорят. Это неожиданно, должен вам сказать. Никто бы заранее вот так по человеческому разумению не мог предсказать, что вот, вот это вот будут говорить Мессии Израилеву.

Продолжаем дальше чтение двадцать первого псалма.

"Но Ты извёл меня из чрева, вложил в меня упование у грудей матери моей. На Тебя оставлен я от утробы; от чрева матери моей Ты - Бог мой. Не  удаляйся от меня, ибо скорбь близка, а помощника нет". И вот мы эти слова сопоставляем с первыми словами этого же псалма: "Боже мой! Боже мой! для чего Ты оставил меня?" То есть это слова человека, который чувствует, что последняя его надежда, последнее, за что он цепляется своим сердцем - Бог - и Тот уже вот как-то вот от него отдаляется. Ну, я буду об этом, конечно, говорить, что означает эта оставленность Богом, удаление Бога применительно ко Христу на кресте.

Ну, вы видите, что Давид это чувство знал, и должен вам сказать, многие из нас с вами это чувство знают тоже. Чувство, когда вот только что был Бог, ощущение Этого Бога рядом, что Он со мной, во мне, где-то чувствую я Его, и потом - вот нет, вот вдруг ничего, пустота.

"Не удаляйся от меня, ибо скорбь близка, а помощника нет. Множество тельцов обступили меня, тучные Васанские окружили меня, раскрыли на меня пасть свою, как лев, алчущий добычи и рыкающий". Это и тельцы, и лев здесь - это люди вот такие крепкие, твёрдо стоящие на земле, сильные мира сего. И действительно, мы с вами видим, несмотря на то, что это написано за тысячу лет до Христа, это в точности предсказывает, как оно было. Стояли первосвященники вокруг креста. Я должен вам сказать, что если бы кто-то сказал, там, ну, я не знаю, там, за десять, за двадцать лет до распятия Христова, что первосвященники иудейские будут стоять рядом с крестом, эти самые первосвященники бы сказали бы: "Свят, Свят, Свят! Ты не понимаешь, что говоришь! Ну, эта римская, эта мерзкая, эта ужасная римская казнь, которую они нам принесли на нашу Землю Обетованную, ну неужели же первосвященник будет стоять рядом и на это смотреть?" Ан вот видите, как оно вышло.

"Обступили меня, окружили меня, раскрыли на меня пасть свою. Я пролился как вода, все кости мои рассыпались, сердце моё сделалось как воск, растаяло посреди внутренности моей. Сила моя иссохла, как черепок; язык мой прильпнул к гортани моей, и Ты свёл меня к персти смертной, то есть к праху смертному. Ибо псы окружили меня, скопище злых обступило меня, пронзили руки мои и ноги мои". Ну, мы с вами понимаем, что это опять предсказание. Кто мог это вот представить себе во времена Давида - такую казнь, когда пробивают руки и ноги? А действительно, эта пришедшая к римлянам от персов казнь, вот именно она совершилась над Христом.

Я хочу ещё сказать вот по этому псалму. Слова эти, что "сила моя иссохла, и Ты свёл меня к персти смертной", - это не просто слова вот, как бы, любого человека в такой, вот, ну, казнимого или в угнетении, вот он на грани. Не только эти слова применимы ко Христу. Эти слова применимы к каждому из нас. Вот кто это видел, тот это знает, - человека, который вот сейчас перейдёт из этого мира через вот эту грань в мир иной. Как правило, мы себя, ну, вот люди умирающие, так чувствуем, - "сила моя иссохла, и Ты свёл меня к персти смертной".

Я хочу сказать, что распятие Христово - это не только вот такая страшная, незаслуженная казнь, которая совершилась над Ним, а это ещё и вот этот крест, распятие - это в какой-то мере то, через что каждый из нас проходит, чтобы перейти в иной, лучший мир. Через крест, через вот это страдание, страдание, просто в самой смерти заключающееся, через испытания.

И вот то, что здесь говорится: "Они смотрят и делают, вот скопище злых обступило меня, пронзили руки мои и ноги мои. Можно было бы перечесть все кости мои; а они смотрят и делают из меня зрелище; делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий". Мало того, что это сбылось вот буквально в истории распятия Христа; всё это, вплоть до деления одежды.

Я хочу сказать: по церковному преданию, по вере Церкви Христианской вот когда мы этот свой последний крест в этой нашей жизни проходим, переходя в мир иной, вокруг нас становятся вот эти вот силы тьмы как вот эти вот псы, скопище злых, и желают нашу душу, переходящую в мир иной, похитить, утащить к себе, цепляясь за все вот эти наши грехи, недостатки её цепляя как крючок, которые мы в этой жизни приобрели. А Господь с помощью Ангелов Своих нас защищает, если это возможно, от этих посягательств злых.

Так что вот этот крест - это о Христе, конечно, в первую очередь. Немножко это и о нас тоже, о каждом из нас, переходящем из жизни сей через вот эту муку смерти.

И вот дальше слова, которые, конечно, и мы в этот момент могли бы произносить, и то, что Христос, конечно же, хотел произнести, но не успел: "Но Ты, Господи, не удаляйся от меня; сила моя! поспеши на помощь мне; избавь от меча душу мою и от псов одинокую мою; спаси меня от пасти льва и от рогов единорогов, услышав, избавь меня. Буду возвещать имя Твоё братьям моим, посреди собрания восхвалять Тебя. Боящиеся Господа! восхвалите Его. Всё семя Иакова! прославь Его. Да благоговеет перед Ним всё семя Израиля". Вот эти слова человек вот в этом своём последнем, тяжком, предельном испытании, когда он вот уже чувствует, что да, Бог  начинает помогать, Бог его начинает из этой тьмы извлекать к Себе в Свет, в Свет. Это слова человека, который из тьмы уже немножко видит свет, как сейчас говорят, в конце тоннеля.

"Ибо Он не презрел и не пренебрёг скорби страждущего, не скрыл от него лица Своего, но услышал его, когда сей воззвал к Нему. О Тебе хвала моя в собрании великом; воздам обеты мои перед боящимися Его. а едят бедные и насыщаются; да восхвалят Господа ищущие Его; да живут сердца ваши вовеки! Вспомнят, и обратятся к Господу все концы земли, и поклонятся пред Тобою все племена язычников". Вы знаете, во времена Давида сказать это, что к Богу Израилеву обратятся все концы земли и все язычники Ему поклонятся - это было просто нахальством, если так грубо сказать, дерзновением просто запредельным. Ну, мы, читая историю того же Давида, понимаем, что там речь шла вообще о том, чтобы Израилю-то выжить, а не о том, чтобы обратить все племена язычников.

И вот мы, когда понимаем, что этот псалом - это пророчество о кресте, мы неожиданно понимаем то, чего сам Давид, конечно же, не понимал, написав этот псалом. Что именно через это зрелище пронзаемого и распинаемого, и мучимого, и так далее Сына Божьего обратятся все племена язычников к Богу Израилеву. А это так и произошло. Пока не было Христа, вера Израиля была маленькой локальной верой одного, ну, такого яркого, но небольшого народа. А с распятием и Воскресением Христа эта вера стала, ну, большей частью верующего мира.

То есть, мы знаем, конечно, что есть много разных религий на свете, и нехристианских тоже. И, там, о них свой Замысел Божий, о верующих по этим верам, там, об индуистах каких-нибудь, буддистах и так далее. Я не буду сейчас о них говорить. Но просто христиан, что называется, полмира. Чуть ли не половина всего человечества. Так что это вот сбылось, но сбылось через крест. Трудно было во времена Давида это, конечно, себе вообразить, и только Духом Божиим он мог такое написать, такой псалом.

Итак, давайте закончим чтение этого псалма.

"Ибо Господне есть царство, и Он - Владыка над народами. Будут есть и поклоняться все тучные земли; преклонятся перед Ним все нисходящие в персть и не могущие сохранить жизни своей". То есть, здесь тоже вот эта картина умирающего человека, который в смерти своей поклоняется Богу, которого, можно даже так сказать, приближение его смерти его, как бы, подталкивает к тому, чтобы поклониться Богу. А это уже опыт нашего времени, опыт многих-многих людей, которые вот буквально, там, на смертном одре обращаются к Богу. Есть многие просто известные имена, но это факт такой личной биографии. Я не хотел бы поэтому здесь как-то, что называется, тыкать пальцем, но вообще это общечеловеческий такой опыт, что вот человек, нисходящий в персть, то есть в прах, кончающий свою жизнь, тянется к тому, чтобы преклониться перед Господом.

"Потомство моё будет служить Ему, и будет называться Господним вовек; придут и будут возвещать правду Его людям, которые родятся, что сотворил Господь". Вот мы с вами читая это скорбное, конечно, трагическое повествование о распятии Христа, на самом деле делаем то, о чём сказано в последних строках псалма: возвещаем вот так, вслух, что сотворил Господь.  Что сотворил Господь на кресте.

Вот мы с вами видим, возвращаясь к чтению Евангелия от Марка, что Христос, Он, если бы у Него было это время, Он бы дошёл, вероятно, говоря с креста этот псалом, до его такого, я бы сказал, возвышающего оптимистического конца, но, как мы видим, Он только первые строки успел произнести. В других Евангелиях, которые я тоже вам сегодня прочту об этом, объясняется, почему Он умер раньше, чем закончил этот псалом.

И вот давайте дочитаем Евангелие от Марка. Вы можете опять начать следить по вашим книгам. С тридцать пятого стиха, когда Христос сказал:"Элои! Элои! ламма савахфани?"

"Некоторые из стоявших тут говорили: вот, Илию зовёт". Ну, это понятно. Они спутали просто слово Элои со словом Илия. Но только вот эти вот некоторые из стоявших тут - это, значит, такие, которые могли понять, которые вообще понимали, что был такой Илия, пророк Илия. То есть они читали Библию. И мы понимаем, что эти некоторые - это не римские солдаты, которые ни о каком Илии, конечно, никогда и не слыхивали, а это вот евреи, это вот свита первосвященников, их слуги, которые там же стояли, около креста.

"А один побежал, наполнил губку уксусом и, наложив на трость, давал Ему пить, говоря: постойте, посмотрим, придёт ли Илия снять Его". Ну, непонятно, почему нужно было, вот чтобы посмотреть, придёт ли Илия снять Его, поить Христа, но это из другого Евангелия проясняется, мы с вами это прочтём. Дело в том, что Христос тоже на кресте сказал ещё другую строку из псалма: "Жажду!" Эти слова тоже Давидовы из Псалтири, они, конечно, в первую очередь означают жажду не физическую, жажду духовную и у Давида, и в этом смысле их произнёс Христос. Но вот эти люди, так сказать, такие, как бы, приземлённые, они, естественно, понимая, что человек, висящий на кресте на жаре, хочет пить, они вот подумали, что Он просит пить, и дали Ему уксуса, который, конечно, для нас, может быть, это странно - как человека поить уксусом, но вообще у римских солдат это был стандартный напиток для утоления жажды. Слабый уксус такой, сильно разведённый. Они его с собой прямо в вёдрах кожаных носили, и в походах, и здесь где-то он стоял у них тоже.

"Иисус же, возгласив громко, испустил дух". Мы всегда, когда читаем эти слова в храме, мы всегда как-то вот на несколько секунд замолкаем. Это вот, может быть даже, та минута молчания, которая вот сейчас принята в других случаях, она, возможно, вот отсюда проистекает, от такого естественного для христианина обычая - на секунду замолкнуть, как бы созерцая это событие.

"И завеса в Храме раздралась надвое, сверху донизу". Об этом, между прочим, свидетельствует, хотя и не такими прямыми словами, иудейское предание, то есть, которое, как бы, к христианскому преданию относится перпендикулярно. Тем не менее, тоже свидетельствует о каких-то вот таких нестроениях в Храме, о каких-то вот таких разрушениях, которые произошли именно в это время.

Но я хочу сказать, что такое эта завеса. Вот нам символическое значение этой завесы объясняет Послание к Евреям, которое в конце Нового Завета находится, почти в самом конце. Оно говорит о том, что эта завеса, она имеет, как бы, двойной смысл, вот её разрывание. С одной стороны, завеса, которая в Храме была перед Святая Святых; завеса, через которую мог проходить только первосвященник, да и то один раз в год, - это символ отделённости Бога, Который пребывал за этой завесой, от людей. Бог, да, живёт, как бы, в Храме вот среди людей, в этой Святой Святых, а от людей всё-таки отделён. Завеса - это символ отделённости. И вот она разорвалась. Христос вот распахнул ворота к Богу настежь.

Когда, вы видели это, конечно, кто не ходил - по телевизору видел, когда совершается Богослужение в храме, всё время то открывается, то закрывается дверь в алтарь. Это означает, что общение между нами и Богом, то оно, как бы, начинается, то есть Господь нам что-то говорит, мы Ему что-то отвечаем, то оно прерывается. Почему? Потому что Господь - скрытый Бог, Он не явленный нам. Он, как бы, возвращается к Себе, в тот невидимый слой мира, который является Его обиталищем. И вот как раз на Пасху стоят целую неделю ворота алтаря открытыми, знаменуя именно
это - что Христос распахнул двери настежь. Это один смысл вот этой разодравшейся завесы.

Но есть и второй смысл. Ведь всё-таки раздирание - это разрушение. И так это в точности автор Послания к Евреям это и понимает. Он говорит о том, что разорвавшаяся завеса - это предсказание разрушения Храма. Что всё закончится. Храм закончится, завеса эта, Богослужения, первосвященники, которые через эту завесу входят. Всё это, всему этому придёт конец. И то конечно, поразительно, с какой уверенностью пишет об этом автор Послания к Евреям. С такой уверенностью, что мы невольно думаем, что он это всё написал, когда уже всё это произошло, еогда Тит в семидесятом году стёр Иерусалимский Храм с лица земли, и уже Богослужение никогда больше не возобновлялось.

А ведь это, скорее всего, не так. Как большая часть исследователей считает, написано это Послание к Евреям почти в это время, но всё-таки до. За два-три года до разрушения Храма. То есть, вот человек, который написал, он просто вот видел, чувствовал своим сердцем, что всё, последние дни. Конец приходит всей этой замечательной, такой торжественной, тысячелетней иудейской службе. Последние дни. Вот в этом тоже раздрании завесы символ этого - символ близящегося конца Храма.

"Сотник, стоявший напротив Него, увидев, что Он, так возгласив, испустил дух, сказал: истинно Человек Сей был Сын Божий". Мы с вами, значит, во-первых, конечно же, и удивляемся, и в этом какую-то горькую иронию видим, что иудеи, люди, которые должны были узнать своего Мессию, стоят здесь рядом и над Ним насмехаются, и вообще, это они привели Его к этому кресту, а язычник, сотник, это римлянин или, в самом крайнем случае сириец-грек, который, естественно, ничего об этом всём, никогда ни о каком Мессии не слышал, он, просто видя вот, вот это умирание Христа, - тут даже, может быть, более точный перевод не "увидев, что Он, так возгласив, испустил дух", а "увидев, что Он так испустил дух", - то есть, поглядел на смерть человека и что-то понял.

Это с нами тоже бывает. Согласитесь, что мы с вами, как правило, оцениваем человека вот какого-то такого замечательного больше после его смерти, чем во время его жизни. Примеров можете сами себе из нашей последней истории российской сколько угодно привести. Вот смотрим на то, как умер человек, - и нам, как бы, иногда открывается его другой масштаб. Ну вот яркий пример - это смерть Отца Александра Меня. Какая она ни трагическая, какое это ни скорбное событие, но, если так можно выразиться, вот такая смерть - это, как бы, печать на его жизни, свидетельствующая, как бы, о качестве этой жизни, прожитой им, если так можно выразиться. Вот.

Когда сотник говорит, что "истинно Человек Сей был Сын Божий", он, конечно, под словом Сын Божий имеет в виду не то, что имел в виду Христос, или не то, что имел ввиду даже тот же первосвященник, когда спрашивал Христа: "Ты ли Сын Благословенного?" Это "сын божий" в таком языческом смысле. Мы знаем, что в греческой, римской религии у богов было сколько угодно детей. Ну, вот Геракл, так сказать, например, один из таких сыновей божьих. Вот. То есть, это неудивительно, это всё
по-язычески, но, понимаете, он на самом деле ведь, как часто бывает, свидетельствует, сам того не понимая. Он-то говорит Сын Божий по-своему, в этом Геракловом смысле, а звучит-то, эти слова звучат на Небесах совсем по-другому, как Сын Божий в истинном, мессианском смысле. Вот такое невольное свидетельство.

Это вообще часто бывает в жизни. Мы с вами иногда так вот слушаем людей и примерно говорим, как Жванецкий: "Ну что человек с такой формой носа может знать о, там, том-то, том-то, том-то?" А вот, понимаете, из уст человека с этой формой носа могут исходить, помимо даже его воли, слова, которые нам хорошо бы послушать.

"Были тут и женщины, которые смотрели издали. Была тут и Мария Магдалина, и Мария, матерь Иакова меньшего и Иосифа, и Саломия, которые и тогда, как Он был в Галилее, следовали за Ним и служили Ему, и другие многие, вместе с Ним пришедшие в Иерусалим". Здесь не упомянута Богородица Дева Мария, но Она упоминается в Евангелии от Иоанна. То есть, Она тоже стояла среди этих женщин. То есть, и эта Мария тоже. Имя Мария было очень распространено в те времена.

Я хочу сказать, что вы обратите внимание: мужчины, ученики, двенадцать, все оставили Христа. Не только Пётр. И к кресту Его пришёл один - Иоанн, написавший Евангелие от Иоанна. Он об этом сам свидетельствует в своём Евангелии, дальше мы прочтём.

А женщины - посмотрите, сколько женщин пришло! И, конечно, мы понимаем, что это в какой-то мере проявление того, что женщинам безопаснее, женщину меньше вероятность, что тронут, потому что, ну, кому они нужны? Женщина - это несерьёзно. Это, не такая это политическая фигура, которую стоит арестовывать, там, казнить и так далее, и так далее.

Оно так. И оно сегодня так в нашей стране тоже. Вы понимаете, как вот, там, в советское время, как сегодня. У нас не Комитет солдатских отцов, а Комитет солдатских матерей. Почему? Потому что вот бороться с этой нашей властью, которая, конечно, чем-то напоминает власть тех времён, о которых мы сейчас читаем, женщине безопаснее, чем мужчине. Вот. Этот момент есть.

Но есть и другой момент тоже, и он, мне кажется, более гораздо важен. Во все времена, и в иудаизме тех времён считалось, что женщина, она религиозно, как бы, вторична, второстепенна, неполноценна, можно так грубее сказать. То есть, она должна участвовать, женщина должна
как-то, так сказать, конечно, должна верить, она должна соблюдать обряды, но всё это она должна, как бы, за спиной отца, брата, мужа совершать. Она должна быть ведома мужчиной. Обязательно. Потому что сама она в силу своей такой женской эмоциональности и прочее сбиться с пути.

И вот Христос Своих современников поражал в числе прочего, много чем поражал, но в числе прочего поражал тем, что за Ним ходило такое множество женщин. И Он их привечал, Он ни в коем случае не, не, так сказать, старался как-то их отстранить, как-то их на второй план сдвинуть. Хотя, конечно, мы понимаем, что для Него всё-таки Его ближайшим кругом были двенадцать учеников. Это так. Но почему? Не потому, что Он относился к ним, к мужчинам лучше, чем к Своим ученицам-женщинам, а потому что в реальности того времени только Его ученики могли ходить и проповедовать Евангелие как Он это им и поручил. Мы это с вами читаем. Они, вот именно поэтому они были те, кто должны были это пламя, зажжённое Христом, нести дальше.

Но мы с вами видим вот в этом моменте, что да, мужчины играют вот это важную роль - роль проповедников, учителей, а женщины играют свою, столь же важную роль. И даже не в том дело, что они, как тут сказано, служили Ему, Его, там кормили, обстирывали, в конце концов, там, деньги приносили, это мы в другом месте читаем, на которые существовала эта группа учеников.

Женщины ещё другую роль играют. Вот в этот крайний момент,в этот момент, когда все испугались, когда во всех страх победил любовь, в женщинах... Это вот вы сами понимаете. Это вы вот, большинство женщин, здесь сидящих, понимаете, что вот так устроено женское сердце, что в нём легче любви победить страх, чем в сердце мужском. И вот это здесь проявляется.

И это очень важно, это, понимаете намёк на какое-то особое место женщин в Христианстве. Именно вот какая-то для них такая религиозная экологическая ниша, вот говоря современным языком. Не проповедника, не священника, а какая-то вот другая ниша, вот в которой вот они именно могут не словом своим и не умом своим, а сердцем своим совершать Христову работу. И это вот одна из тех, одно из тех дел, которое вот они совершили. Они пришли к Христу.

Представляете, как было бы трагично, если бы вокруг креста Христова никто из Его не стоял учеников, а стояло бы только вот это скопище злых? А так всё-таки они были рядом с Учителем. И как оценка этого, оценка вот этого, вот этого вот поступка звучит то, что Христос по Своём Воскресении первым явился, Он ведь мог явиться кому угодно, первым явился не Петру, не Иоанну. Им тоже явился, но вторыми. А первой явился Марии Магдалине, одной из тех, которые, вот как здесь сказано, смотрели издали, сквозь цепочку вот этих самых солдат, которые стояли вокруг креста, охраняя его на тот случай, если кто-то вдруг попробует освободить узников, снять их с креста. Вот это о роли женщин.

И вы знаете, история нашей страны, она ведь тоже показывает: когда наша Церковь Русская Православная была распинаема вот в годы советской власти, когда вот эти, большая часть священников была расстреляна и значительная часть мирян была посажена, расстреляна, люди были лишены Храмов, всё, что угодно, понимаете, что-то произошло подобное тому, что произошло здесь. Кто для нас сохранил вот Русскую Православную Церковь? Бабушки, если так можно выразиться. Это любой священник вам скажет, вот кто эти годы пережил. Вот ими жила, на них стояла Церковь эти тёмные годы. Тёмные для Церкви, я имею в виду. Они, может быть, были светлые для кого-то ещё в каком-то другом отношении, но для Церкви все семьдесят лет советской власти были тёмными годами.

И вот эта роль женщин, она просто нам говорит о том, что в своём каком-то роде, в своём каком-то отношении женщины - это столп Церкви, та вот колонна гранитная, если так можно выразиться, которая упирается вот в этот гранитный фундамент любви. Потому что мужчины да, вот мужчин можно истребить, запугать, как угодно, а вот на это, этот, с этим столбом ничего не сделаешь. Он как стоял, вот как история нашей страны показывает, так вот он никуда и не сдвинулся. Ну вот, хотел сказать вам об этом. Это в наше время, кстати, очень вопрос-то такой актуальный, потому что, вы знаете, сейчас там женское священство есть во многих вероисповеданиях и так далее, и так далее. Это, с одной стороны, исходит из правильного ощущения, что у женщин своя важнейшая роль в Церкви, в каком-то смысле не менее важная, чем роль мужчин, а с другой стороны, конечно, это ошибка, потому что форма для реализации этой роли выбрана неправильная.

Мы с вами и здесь видим. Смотрите, что делают эти женщины. Они что? Они проповедуют, там, потом? Или что? Они ничего. Они стоят у креста. Стоят и роняют видимые слёзы и невидимые капли крови из своих сердец. Вот это вот роль женщины. И, конечно, вот мы сегодня ещё не знаем, не нашли в церковных вот этих уставах, в церковных организациях подходящую для этого форму. Ну, Христианство только начинается, как говорил Отец Александр Мень. Будем надеяться, что найдётся и форма подходящая для женского служения в Церкви.

"И как уже настал вечер, потому что была пятница, то есть день перед субботою, пришёл Иосиф из Аримафеи, знаменитый член совета, который и сам ожидал Царствия Божия, осмелился войти к Пилату и просил тела Иисусова". Ну, во-первых, пятница перед субботою, наступала суббота, а к тому же ещё наступала Пасха. Нельзя было оставлять тела на кресте. Это, так сказать, как бы, по иудейскому верованию. А Пилат, которому это всё было чуждо, ему, он, конечно, ему это было всё равно, он мог бы их и оставить на кресте, эти тела. И вот приходит этот Иосиф из Аримафеи, о котором мы с вами читаем и в других местах, а в другом Евангелии мы читаем, что и не он один приходит. Приходит и ещё человек из вот этой иудейской элиты знаменитых, образованных, культурных, там, знатных просто людей, и вот они погребают Христа, вот эти. То есть, как бы, чтобы мы с вами, глядя на этих людей, можем сказать: "И всё-таки, и всё-таки, когда мы говорим: элита вот Иудеи того времени, какая вот она растленная. И всё-таки не вся. И всё-таки и там были люди". Вот эти люди вот одни из них. Понимаете, элита, она всегда, так сказать, подвержена вот этому тлению. Рыба всегда гниёт с головы. И всё-таки как тогда, так и теперь есть люди. Везде они есть. И даже вот в этой гниющей элите есть другие. Вот как вот эти Иосиф и Никодим.

Вы видите, про него сказано, что "он осмелился войти к Пилату". Это слово не зря. Это человек, которого, сами понимаете, не арестуешь и, так сказать, и не посадишь, не посадишь. Вот такой вот человек. И он даже боится. Просто эта вот мера этого ощущения опасности, которая связана со всем, вокруг Христа происходящим, это, может быть, нам лучше объяснит поведение учеников, которые ни один, кроме Иоанна, не пришёл ко кресту. Все боялись. Вот этот, ну, а этот тоже боялся. Боялся, а тем не менее, пошёл прямо в логово зверя. Пошёл прямо к римской власти.

"Пилат удивился, что Он уже умер, Христос, то есть, и, призвав сотника, спросил, давно ли умер, и, узнав от сотника, отдал тело Иосифу". Пилат удивился, потому что люди распинаемые, они, как правило, умирали не так быстро. Они днями могли там мучиться, на кресте, и это было одним из, одной из задач именно этой формы казни вот была то, чтобы они подольше помучились, и чтобы все, проходящие мимо, хорошо подумали, а стоит ли идти по стопам вот этого распинаемого.

И вот именно поэтому к людям, которые провинились, ну, в уголовных преступлениях, украли, даже убили кого-нибудь, римлянами казнь через крест применялась крайне редко. Она к римским гражданам просто не применялась вообще, а применялась она только в том случае и в другом отношении, когда человек провинился именно против власти, то есть против мятежников. И с Ним, как мы читаем, ещё два человека были, два разбойника, вот здесь мы в прошлый раз с вами прочли, один по правую, другой по левую сторону Его, это двадцать седьмой стих. Так эти разбойники, они не разбойники никакие. Это так переводится слово, которое правильнее переводится как "мятежники". Люди, которые, как в те времена многие, с мечом в руке восставали против римской власти. Ну, они этим мечом пользовались и для того, чтобы, как, так сказать, у своих ближних тоже под угрозой меча, так сказать, денег немножко вымогать, на борьбу, естественно, с римской властью, как вы понимаете. То есть это  такие фигуры, довольно сомнительные. Но они, конечно, мятежники в первую очередь. Поэтому они и распинаются тоже, что они мятежники.

И мы, конечно, можем себя спросить: а почему Христос-то распинается? Почему Он на эту смерть мятежника посылается? Он,
против кого был мятеж? Всё, что мы читали на суде Пилата там ни слова про какой-то бунт нету. Тоже, как бы, информация к размышлению. Ну, мы об этом чуть-чуть попозже. может быть, поговорим. Во всяком случае, вот эта вот крестная страшная казнь должна была тянуться днями. И вот поэтому Пилат удивляется, что Он умер.

"Отдал тело Иосифу, и Иосиф, купив плащаницу и сняв Его, Христа, с креста, обвил плащаницею и положил Его во гробе, который был высечен в скале, и привалил камень к двери гроба". Мы по этому поводу читаем, так сказать, в других Евангелиях многое другое. Что это был его гроб, новый гроб, который он, может быть, для себя, так сказать, это пещера такая, в камне выбитая, он её сделал. И он её вот отдал, если так можно выразиться, Христу.

Ещё мы понимаем, что за это короткое время до заката, до начала дня субботы и дня Пасхи уже нельзя было всех обрядов погребальных совершить. Они довольно длительные были, чисто даже технически. Там нужно было эту плащаницу помазать специальными мастями, то есть маслами, там, смесями, по определённому обряду, заворачивать, это всё, многие часы. Они это сделали, как бы, условно, очень быстро, и положили Его во гроб, обвив вот этой плащаницей.

А плащаница эта - это то, что сегодня называется Туринской плащаницей. Это, ну, вы, конечно, я думаю, большинство из вас слышали, а, может быть, и видели по телевизору. Это изображение Христа на вот этом вот, не знаю, как его назвать, льняном куске материала, которое непонятный имеет совершенно физический механизм. Как оно возникло - так это до сих пор никто и не прояснил. Церковное такое вот есть ощущение в церковных кругах, что это вот произошло какое-то чудо в момент Воскресения Христа, и остался вот этот Его отпечаток, удивительно фотографичный, остался на вот этой плащанице.

Там всё есть, там все, все вот эти вот детали, вплоть до каких-то ран, вплоть до того, что вот здесь не написано, а в другом Евангелии написано. Когда Ему прокололи грудь, чтобы, копьём, чтобы убедиться что Он умер, - и даже это там, на этой плащанице, есть. Некоторые называют эту плащаницу поэтому пятым Евангелием, потому что многие из евангельских свидетельств, которые здесь у нас как текст там как картинка есть. Ну, об этом много можно говорить. Может быть, как-нибудь и поговорим.

"Мария же Магдалина и Мария Иосифова смотрели, где Его полагали". Они, как сказано в другом Евангелии, сидели напротив этой гробницы, смотрели, чтобы прийти туда после окончания вот этих субботних дней, когда нельзя было никакой работы делать, прийти и довершить вот эти технические, как бы, детали Его погребения: помазать Его, обвить заново плащаницей, в общем, похоронить по-человечески, если так вот, по-простому сказать, а не в такой вот спешке. Вот это то, что сказано в Евангелии от Марка.

Я хочу обратить ваше внимание на вещь, которая не написана, которая в интонации того, что здесь сказано. С какого-то момента, с момента даже не тогда, когда Христос испустил дух, а во с этого момента, когда Пилат отдаёт тело Иосифу, настаёт какое-то вот молчание в Евангелии, какая-то вот другая интонация. Такое ощущение, что замолкают евангелисты, и с ними замолкает весь мир на эти несколько дней, пока Христос находится в гробу. А по церковному преданию это действительно так, потому что Христос, Своим телом лёжа в гробу, духом Своим спускается в ад и там продолжает Свою работу, начатую на земле. Я об этом сейчас говорить детально не буду, просто хочу сказать: как сказано вот в Евангелии, мы с вами, может быть, успеем ещё прочесть, что они остались в эти дни, женщины, в покое по заповеди, пока Христос лежал в гробу до утра Воскресения, так весь мир, как бы, замирает. Христос умирает. Он мёртв. И весь мир, как бы, замер вместе с Ним. Замер в смерти? Мы увидим потом, по Воскресении Христа, что нет. Оказывается, что весь мир замер с Христом не в смерти, а в ожидании.

Я хотел бы вам прочесть всё-таки ещё в дополнение к тому, что мы прочли по Евангелию от Марка то, что сказано у других евангелистов и чего у Марка нет. Прочту это, но уже без больших комментариев. Просто чтобы это вошло как штрихи в общую картину.

Вот о завесе, которая разодралась во Храме, пишет евангелист Матфей. Двадцать седьмая глава, пятьдесят первый стих.

"И вот, завеса в Храме раздралась надвое, сверху донизу, и земля потряслась, и камни расселись, и гробы разверзлись, и многие тела усопших святых воскресли, и, выйдя из гробов по воскресении Его,
вошли во святой град и явились многим". То есть, это понятно, что это были какие-то слухи, которые ходили в среде учеников вот об этом, что видели воскресших мёртвых. И вот Церковь, она принимает это и говорит о том, что вот эти явления был не самоцелью, а это было проявление вот того, о чём я вам говорил, что Христос спустился в ад, как говорит Церковь, взломал врата адовы, то есть вот эту жёсткую границу этой тюрьмы, если так можно выразиться, которую представлял из себя до этого момента ад, тюрьмы, из которой нет выхода, Он взломал ворота этой тюрьмы и вывел из неё ветхозаветных праведников, начиная с самого праотца Адама.

Вот эти-то, они, как бы, вот, на своём пути, не в этом мире, в мире ином на своём пути из ада в Небеса, эти ветхозаветные праведники, ведомые Христом, вот они какими-то, может быть, людьми с каким-то тонким духовным зрением были видимы как вот эти вот тела усопших святых, которые воскресли. Мне-то, конечно, думается, что это были не тела, это были души усопших святых.

Ещё хочу почесть вам несколько слов в дополнение из Евангелия от Луки. Это двадцать третья глава, с двадцать седьмого стиха. То, что говорит Христос тем, кто идут за ним, и опять женщины. Женщины, не только Его ученицы. Иерусалимские женщины какие-то, которые, конечно же, не кричали "распни, распни Его" там, на суде у Пилата. Вы, вот сидящие здесь женщины, вы себе вообразите, что это вот легко себе представить, как мужчины кричат "распни, распни Его". Трудно вообразить себе, что женщины это кричат. Они, может быть, не ученицы Христа, но вот они идут за Ним, потому что сердцем своим чуют, что происходит что-то важное, страшное, скорбное, и плачут. И вот мы читаем слова Христа, обращённые к ним, когда Он идёт на крест.

"И шло за Ним великое множество народа и женщин, которые плакали и рыдали о Нём. Иисус же, обратившись к ним, сказал: дщери иерусалимские! Не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших, ибо приходят дни, в которые скажут: блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие. Тогда начнут говорить горам: "падите на нас!" и холмам: "покройте нас!" Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?"

Здесь два предсказания. Одно предсказание - это о судьбе Иерусалима, конечно. Многие из этих женщин и детей их, они пережили вот эту вот страшную осаду Иерусалима, голод, казни и так далее, и так далее. Продажу в рабство. Потому что это всё состоялось через тридцать с небольшим лет, через примерно тридцать пять лет после описываемых здесь событий.

Но кроме того, это предсказание о судьбе всего еврейского народа, который Христос здесь в религиозном смысле сравнивает с сухим деревом. А зеленеющее дерево - это вышедший от этого сухого дерева росток Христианства. Вот это зеленеющее-то дерево, но ведут на крест. Дерево на дерево, если так можно выразиться.

И я хочу вам сказать, что при всей моей симпатии к людям, которые в наше время придерживаются, иудаизма, ходят в синагогу, это, конечно же, замечательно, что они во что-то верят, эти люди. Это гораздо лучше, чем не верить ни во что. В этом есть элемент приверженности традиции, в этом есть элемент национального такого самосознания. Но, и тем не менее, я не могу не сказать, что это всё сухое дерево. Оно две тысячи лет как сухое. А зелёное дерево, от этого сухого дерева вышедшее, - росток Христианства. И мы с вами, сидящие здесь, евреи, но одновременно и христиане, как я надеюсь, этому зелёному ростку. Зеленеющему.

Ещё несколько слов из Евангелия от Луки. Это вот история о двух разбойниках, о которых мы говорили. Разбойники, мятежники, люди, которые убивали. Что хорошего от них можно ждать? Но вот посмотрите, какую историю рассказывает Лука.

"Один из повешенных злодеев злословил Его и говорил: если Ты Христос, спаси Себя и нас". Вы это себе представьте: на расстоянии нескольких метров друг от друга три креста. По легенде Христос посередине, по одну сторону один разбойник, по другую сторону другой разбойник. И вот они, он, вися на кресте, он находит в себе желание злословить Христа! Подумайте сами. Вот это вот, это же, это же тоже действие дьявола в душе человека, если он, на кресте-то вися и понимая, что ему уже жить-то осталось - чего там, вместо того, чтобы каяться, молиться, ну, что-то хорошее, он не находит ничего лучшего, кроме как Этого, ни в чём не повинного и незнакомого даже ему Человека, висящего рядом с ним, злословить.

"Другой же, напротив, унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осуждён на то же? И мы осуждена справедливо, потому что по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни мя, Господи, когда приидешь в Царствие Твоё!" Это Бог говорит в душе этого разбойника. Вот как вот два одинаковых человека, два разбойника. Это специально нам как в поучение. Как и любой из нас, заключает в себе и то, и то, голос дьявола и голос Бога. И вот мы слышали голос дьявола. А теперь слышим человеческими устами произносимые слова, которые только Бог ему мог подсказать. Царствие Твоё! Ну откуда в его голову-то, этого разбойника, взошла эта мысль, висящего на кресте? А взошла. Это от Бога эта мысль. Потому что он ничего не мог знать ни о каком Царстве не мог знать. Нет, понятно, что он видит что над Ним написано, над Христом: Царь Иудейский. Но это же насмешка! А он, понимаете, как его просвещает, голову этого разбойника, Бог в последний момент его жизни, что это правда Царь. Царь в другом смысле. Царь настоящий. Поэтому он Ему говорит про это Царствие.

Эти слова в современной Христианской Церкви повторяются часто, там, за Богослужениями, за молитвами и так далее, и так далее. Мы, так сказать, на самом деле, мы, все христиане, присоединяемся к этому голосу разбойника: "Помяни мя, Господи, когда приидеши во Царствие Твоё!" Но здесь важное слово Твоё. Не моё.

А ему говорит Иисус: " И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю". Вот этому разбойнику, который людей убивал и грабил и так далее, Христос говорит: "Ныне же будешь со Мною в раю. Это Царствие, оно не только Моё, - говорит ему Христос, - оно и твоё тоже".

И вот вы понимаете, это вроде бы этот трагический момент, висящие на кресте люди переговариваются друг с другом, а он какой оптимистический, этот момент! Оптимистическая трагедия, если так можно заимствовать из советского репертуара такие слова. Потому что и на кресте, и в последний момент жизни, и имея на своей совести такие грехи, и, тем не менее, всё это снимается обращением к Богу! Снимается словами вот этими: "Помяни мя, Господи, когда приидеши во Царствие Твоё!" Или, как ещё сейчас говорят: "Помяни мя, Господи, во Царствии Твоём!" Вот понимаете, если бы мы с вами переходили из жизни этой в жизнь другую вот с этими словами на своих устах: "Помяни мя, Господи, во Царствии Твоём!", то, может быть, тогда и мы бы, перейдя по ту грань, услышали от Христа вот эти слова: "Ныне же будешь со Мною в раю". Если разбойник услышал это, то мы тоже можем на это надеяться.

Ну, и наконец, последнее, что я хотел вам сегодня прочесть, тоже как продолжение описания вот этого распятия и смерти Христовой. Это слова уже из Евангелия от Иоанна. Он совсем, как он всегда всё по-другому, так он и описывает, и это тоже по-своему, совершенно своеобычно.

"Пилат написал надпись и поставил на кресте: Иисус Назорей, Царь Иудейский. Первосвященники иудейские сказали Пилату: не пиши: Царь Иудейский, но что Он говорил: Я Царь Иудейский. Пилат отвечал: что я написал, то написал". Эти слова вошли в пословицу в их
церковно-славянской форме: "еже писах, писах". Пилат свидетельствует о том, что это истинный Царь с большой буквы. А они, эти люди, которые своего Царя Израильского, Бога своего должны были первыми узнать, они говорят: "Нет! Он же не Царь! Он же только притворялся, что Он Царь!" А им Пилат, язычник, на это отвечает: "Еже писах, писах". Тоже вот оцените эту скорбную, горькую, ироническую историю, связанную с этой дощечкой. На иконах, на распятии вы это можете видеть. Именно вот она, на которой всё написано. Написано на трёх языках: по-еврейски, по-гречески и
по-римски.

Дальше замечательный момент, который описывает только Иоанн, из которого мы видим, что И Иоанн был у этого креста, и Богородица. Дева Мария была у этого креста Христова.

Двадцать пятый стих девятнадцатой главы Евангелия от Иоанна.

"При кресте Иисуса стояли Матерь Его, и сестра Матери Его, Мария Клеопова, и Мария Магдалина. Иисус, увидев Матерь и ученика, тут стоящего, которого любил, говорит Матери Своей: Жено, се, сын Твой. Потом говорит ученику: се, Матерь твоя. И с этого времени ученик сей взял Её к себе. После того Иисус, зная, что уже всё совершилось, да сбудется Писание, говорит: "Жажду!"" Это вот то самое "Жажду!", это цитата из псалма, на самом деле, тоже, отчего Его стали поить. Вот эта история, которую сохранил не только Иоанн. Она сохранилась в церковном предании, что действительно любимый ученик Христа, Иоанн Богослов, написавший это Евангелие, он взял Мать Христа к себе после Христова распятия, Воскресения, Вознесения, потому что по иудейским понятиям того времени женщина не должна была жить одна. Она должна была быть либо при муже, либо при отце, либо при брате, либо вот при усыновлённом сыне, как здесь в случае Иоанна.

И, наконец, в заключение из, опять же, Евангелия от Иоанна.

"Когда они пришли, воины, перебить голени, голени этим распятым, чтобы они мгновенно умерли, - они действительно мгновенно после этого умирали, обвиснув так на кресте и задыхаясь, чтобы снять их с креста, потому что нельзя было оставлять тела, как я вам говорил, - пришли воины и у первого перебили голени, и у другого, распятого с Ним. Но, придя к Иисусу, как увидели Его уже умершим, не перебили у Него голеней, но один из воинов копьём пронзил Ему рёбра, и тотчас истекла кровь и вода. И видевший засвидетельствовал, и истинно свидетельство его. Он знает, что говорит истину, дабы вы поверили. Ибо сие произошло, да сбудется Писание: "кость Его да не сокрушится". Так же и в другом месте Писание говорит: "воззрят на Того, Которого пронзили"".

Иоанн акцентирует на этом внимание, на том, что даже в этой детали сбылось предсказанное Писанием. Ну, например, здесь, в этом месте, есть цитата на псалом, есть цитата на пророка Захарию. Можно это посмотреть в ссылках. И на плащанице Туринской вот этот след от копья и истекшие кровь и вода, как это бывает при инфаркте обширном. Они действительно сохранились, и это их анализировали просто вот эти вот. И действительно, кровь и вода, то есть кров и жидкость, как, как и написал Иоанн.

"После сего Иосиф из Аримафеи ученик Иисуса, но тайный из страха от иудеев, просил Пилата, чтобы снять тело Иисуса, и Пилат позволил. Он пошёл и снял тело Иисуса. Пришёл также и Никодим, приходивший к Иисусу ночью, и принёс состав из смирны и алоэ литр около ста". Много. Это только богатый человек мог себе позволить. Вот в это вот, в это макали те ту плащаницу, в которую был закутан Иисус.

"Итак, они взяли тело Иисуса и обвили пеленами с благовониями, как обыкновенно погребают иудеи. На том месте, где Он распят, был сад, и в саду гроб новый, в котором ещё никто не был положен. Там положили Иисуса ради пятницы иудейской, потому что гроб был близко". И, как мы с вами читали в других Евангелиях, смотрели на всё женщины, ученицы, запомнили это место, ушли и остались в покое, то есть в молчании, по заповеди. Вот и мы с вами давайте без больших, так сказать, комментариев, которые можно было бы дать, но я их дам в следующий раз, вот здесь, как бы, останемся в покое, в молчании, как бы созерцая мысленно вот эту скорбную и такую наполненную, наполненную молчанием сцену, как вот мы знаем, в музыкальных произведениях несколько секунд как часть музыки идёт молчание. Вот здесь тоже молчание вокруг погребённого Христа. Это часть музыки Евангелия. Поэтому и мы давайте сегодня  на этом закончим.