Борис Балтер. Лекции по Евангелию от Марка. Лекция 46.

В прошлый раз мы закончили с вами читать про суд у первосвященника иудейского. Сегодня у нас, в сущности, продолжение
того же. Начало пятнадцатой главы Евангелия от Марка. Это суд у Пилата. Должен вам сказать, что вот эта часть, именно суд у Пилата, она как-то по-особому всеми евангелистами излагается, с каким-то особым вниманием. Такое ощущение, что все евангелисты чувствуют, что, как бы, за фасадом вот этого события, фасадом непростым, потому что там у Пилата свои интересы и намерения, у иудейских первосвященников свои интересы и намерения, и за всеми этими человеческими интересами и намерениями стоят ещё две вещи за кадром, если так можно выразиться. Первая - это Замысел Божий о том, что должно произойти с Его Сыном, а вторая - это вот эта дьявольская злоба, которая тоже за кадром действует через людей.

И вот не очень проста для понимания, конечно, эта сцена, именно потому, что там же никто не декларирует, что он именно имеет в виду. А единственный Человек, Который мог бы объяснить, что происходит, видящий это, Иисус Христос, Он молчит, почти ничего не говорит. Поэтому то, что все евангелисты обращают особое внимание на эту сцену суда у Пилата, даже больше, чем суда у первосвященника, вот это показывает, что они чувствуют, что здесь происходит что-то очень важное. Действительно, это так.

Я бы сказал, что в этот момент, момент суда у Пилата происходит завязка всей будущей многотысячелетней истории, в первую очередь истории, как бы, взаимоотношений Бога с иудеями и с бывшими язычниками. Булгаков, который вот Мастера и Маргариту написал, в сущности, из вот этого вот зерна его вырастил, которое мы с вами сегодня читаем, тоже, мне кажется, именно потому выбрал этот момент из истории жизни Иисуса на земле, где много было всего, о чём можно написать, что тоже ощущал особую значимость какую-то вот этого происходящего. Поэтому я рад, что сегодня нас с вами довольно много, потому что это тот момент, который, конечно, надо понимать, потому что без него, мне кажется, без вот этого очень важного для них всех, евангелистов, мы вообще не до конца поймём, как видели евангелисты Иисуса Христа, Его земную жизнь. Потому что вот для них, для Его спутников, для апостолов и для тех, кто писал от имени апостолов, как вот наш Марк, для них какой-то особый свет бросает вот эта вся сцена, этот суд у Пилата и вообще, конечно, Страсти Христовы, этот день Страстей, но в особенности суд у Пилата бросает какой-то особый свет на историю жизни Христа. Они вот в этом свете, в свете последнего дня видят историю жизни Христа. Хотя они с Ним ходили, были рядом на протяжение нескольких лет. И вот, тем не менее, среди этих нескольких лет этот день особенный, это вот утро четырнадцатого нисана, дня Пасхи.

Давайте мы с вами сначала прочтём, как это излагается у Марка, потому что мы с вами читаем Евангелие от Марка сейчас, оно для нас основное, а потому уже будем по мере разбора отдельных стихов привлекать все остальные Евангелия, потому что трудно понять, что вообще здесь происходит, не соединив воедино то, что говорят все остальные евангелисты.

Итак, пятнадцатая глава Евангелия от Марка, первый стих. Напоминаю, что то, что мы читали в прошлый раз, это было ночью. И вот настаёт утро.

"Немедленно поутру первосвященники со старейшинами и книжниками и весь синедрион составили совещание, и, связав Иисуса, отвели и предали Пилату. Пилат спросил Его: Ты Царь Иудейский? Он же сказал ему в ответ: ты говоришь. И первосвященники обвиняли Его во многом. Пилат же опять спросил Его: Ты ничего не отвечаешь? Видишь, как много против Тебя обвинений. Но Иисус и на это ничего не отвечал, так что Пилат дивился. На всякий же праздник отпускал он им одного узника, о котором просили. Тогда был в узах некто по имени Варавва со всеми своими, со своими сообщниками, которые во время мятежа сделали убийство. И народ начал кричать и просить Пилата о том, что он всегда делал для них. Он сказал им в ответ: хотите ли, отпущу вам Царя Иудейского? Ибо знал, что первосвященники предали Его из зависти. Но первосвященники возбудили народ просить, чтобы отпустил им лучше Варавву. Пилат, отвечая, опять сказал им: что же хотите вы, чтобы я сделал с Тем, Кого вы называете Царём Иудейским? Они опять закричали: распни, распни Его! Пилат сказал: какое же зло сделал Он? Но они ещё сильнее закричали: распни Его! Тогда Пилат, желая сделать угодное народу, отпустил им Варавву, а Иисус, бив, предал на распятие".

Что сказать об этом отрывке как в целом? Как целом? Знаете, в нём одна из важных вещей помимо того, что здесь сказано словами, - это то, что сказано не словами, а интонацией. И здесь, и в том, что мы с вами вот в прошлый раз о суде у первосвященника, и то, что мы будем дальше читать вплоть до распятия Христа, вплоть до Его крестной смерти что поражает в этой интонации вот меня больше всего?

Это происходят важные вещи: суд, суд у Пилата, который, как он сам сказал, и как мы с вами сегодня это прочтём по Евангелию от Иоанна, имеет полную возможность Христа отпустить. То есть, в общем-то ничего, как бы, не решено, сейчас всё должно решаться, у Пилата. А интонация такая, как будто бы всё решено, как будто бы уже вот что говорят все эти люди, что говорят первосвященники, там, что кричит народ, что говорит им или спрашивает Пилат, уже не играет никакой роли. И главным образом это в интонации Христа. Он, Единственный, Который видит, что происходит, и понимает до конца, что происходит, у Него вот эта интонация, исходящая вот от Него: всё решено.

А почему так? Как, как нам эту интонацию понять? Мне думается,
во-первых, мы должны, чтобы её понять, вспомнить слова Христа, которые Он сказал вот по Евангелию от Иоанна. Ему же говорит Пилат: "Я же могу Тебя отпустить, а могу казнить. А ему отвечает Христос: ничего ты не можешь. Не имел бы ты надо Мной никакой власти, если бы не было дано тебе свыше". Ну, и как вы, вероятно, помните по Мастеру и Маргарите, Булгаков тоже передаёт и акцентирует на них внимание.

То есть происходит нечто, в чём уже люди выступают как, как будто бы актёры в каком-то спектакле, который написали не они. Кто же написал этот спектакль? Почему это ощущение, что уже всё решено, что этот спектакль уже написан? Его написал, если так можно выразиться, изначально Господь Бог, Который вот принял это решение пожертвовать Собой в лице Своего Сына. Взойти на крест. Это с одной стороны.

Но с другой стороны, в этом спектакле пусть не как сценарист, но как режиссёр, который активно вмешивается в него, участвует стоящий за спиною вот и первосвященников, и толпы кричащей дьявол. В этом замечательном фильме, как вы помните, Страсти Христовы, он просто показан явно, как участвующая фигура. И это абсолютно верно. Тут режиссёр, который, может быть, в других моментах какие-то допускает неточности, вот здесь он абсолютно точно это передал, что, так сказать, за ниточки эти марионеток дёргает вот эта фигура. Да, она невидима. Её сделал видимой режиссёр в фильме, так она была невидима. Но действовала ещё как.

Ну, мы можем себя спросить: ну хорошо, если всё решено, если уже, так сказать, как бы, катится это действие к предвиденной развязке, ко кресту, был когда-то момент, когда не всё решено? Был момент, когда вот выбор делается? И мы с вами то, что читали в прошлый, в позапрошлый раз, опять же по интонации самой, с какой пишут евангелисты, просто видно, как они это ощущают. Первый момент, это момент не просто выбора, а сражения, - это был момент Христа в Гефсимании, когда Он сопротивлялся двенадцати или более легионам бесов, которые на Него нападали изнутри, и молился с таким усилием, что капли на лице Его, капли пота на лице Его были как капли крови. Это просто как некий, это символ усилия. Это один момент. Несомненно. Вот он - момент истины. Когда это усилие сделал Христос, Этот Богочеловек, Бог, но и Человек, сделал это усилие человеческой природы и победил.

И второй момент, момент истины - это момент, который мы читали в прошлый раз, - это момент, когда Христос отвечает первосвященнику на его вопрос: "Скажи, Ты ли Христос, Сын Благословенного?" Прекрасно понимает и первосвященник, и уж тем более Христос, что если Христос на этот вопрос не будет отвечать, то ситуация станет станет очень вязкой. Непонятно, она, как её решать. Потому что, ну, понятно, для чего Его арестовали, связали, привели. Чтобы казнить. Ну, нужны же какие-то формальные основания, чтобы казнить. А их нет. И что делать - непонятно. Можно, конечно, Его казнить без суда и следствия, нанять какого-нибудь наёмного убийцу, как это вот у нас происходит с вами каждый день. Но это, как бы, нечистая игра. Чистая игра - это Его вот именно осудить как бы по закону.

И вот когда этот вопрос священник задаёт, Каиафа, он его задаёт ради того, чтобы это был именно вопрос, на который Христос уже промолчать не может. И действительно это так. Христос на этот вопрос вынужден дать ответ. Именно что вынужден. Он должен свидетельствовать. И это тоже момент истины, момент выбора. Если представить себе, что Христос бы промолчал в этот момент, ну, Он тогда бы был не Христос. А вот Он сказал - и всё. И мы просто видим - всё. С этого момента действие покатилось.

Первосвященник, значит, вероятно, с огромной радостью в душе, что его такая вот, его хитрость возымела действие, он: "Вот! Отлично! Вот материал! Что?" И тут же спрашивает всех остальных: "Приговариваем Его?" - "Приговариваем". Всё, вопрос решён. Понимаете, вот он - момент истины, когда покатилось с этого момента. А здесь уже вот эта интонация, как бы, что всё решено.

Я вот вам хочу в связи с этим, с этой темой, если так можно выразиться, прочесть два стиха из Луки. На этом синедрионе после того, как Христос ответил на этот вопрос однозначно: "Да, Я - Сын Божий, и вы увидите Сына Человеческого, сидящего одесную Славы", ну, и так далее. В шестьдесят шестом стихе пятнадцатой, двадцать второй главы Евангелия от Луки: "Спрашивают Его: Ты ли Христос? Скажи нам. Он сказал им: если скажу вам, вы не поверите. Если же и спрошу вас, не будете отвечать и не отпустите Меня. Отныне Сын Человеческий воссядет одесную Силы Божией. И сказали все: итак, Ты Сын Божий? Он отвечал им: вы говорите, что Я".

Это немножко другая передача того, что я вам прочёл по Евангелию от Матфея, вот эти слова первосвященника, там они ярче передаются. Но здесь есть этот важный, драгоценный для нас момент, что Христос совершенно однозначно видит: что бы Он ни говорил, что бы Он их ни спрашивал, как бы Он ни пытался достучаться до их сердец, - ничего не выйдет. Всё решено. С этого момента всё момента всё решено. Вот. Это Его собственное такое ощущение.

И ещё хочу сказать вам об одном таком ключевом моменте того, что мы прочли с вами по Евангелию от Марка - о суде Пилата. Здесь, на этом, в том отрывке, который мы прочли, ну, где-то три или четыре раза употребляется это слово - Царь Иудейский. Это слово ключевое - вот это слово Царь. И вся интрига, если так можно выразиться, она разворачивается вокруг того, как понимают Пилат и обвиняющие священники это слово - Царь Иудейский, и какой смысл за этим словом стоит на самом деле, то есть в глазах Бога. В глазах Бога какой смысл стоит за этим выражением.

Это важно, потому что мы должны понять, что Пилат отнюдь не статист в этой игре. Он в слово Царь вкладывает свой смысл. Вот какой. Сначала я объясню позицию Пилата, потом первосвященников, а потом попытаюсь объяснить, как это в глазах Бога всё выглядит, так, по нашему пониманию.

Пилат не зря просто педалирует это слово Царь. Он очень хочет услышать от первосвященников и толпы, что да, ну, вот это вот Царь Иудейский или хотя бы претендент на царство. Почему? Потому что Пилат, он мало того, что настроен резко анти-иудейски, это пишет Иосиф Флавий, объективный такой наблюдатель, это видно в какой-то мере и по Евангелиям.

Кроме того ещё, Пилат с этими конкретно вот первосвященниками, с первую очередь с Каиафой, видимо, находится в больших контрах. То есть, у них вот, что называется, личная неприязнь друг к другу. И он очень хотел бы их уесть. И ему показалось, что ему привели вот этого, ну, очередного рядового подсудимого. Он пока ещё не видит в Нём ничего особенного. Ну, привели, там, ну, чем-то Он там по религиозным вопросам не сошёлся с первосвященниками. Ну какое, в конце концов, Пилату до этого дело? Он же политик. Он хочет из этого извлечь политическую выгоду. Вот если ему удастся повернуть дело так, что вот в их среде возник какой-то царь и они этого царя в каком-то смысле прикрывают, то это вот материал в его борьбе с этими своими врагами, и в первую очередь с Каиафой.

Явно совершенно, что он от них хочет услышать какие-то слова в защиту вот этого вот, ну, как бы, царя. А почему он решил, Пилат, что это их Царь? Да вы знаете, он, скорее всего, эти слова взял из обвинения самих же первосвященников, потому что они естественно ему, язычнику, который,  ничего не смыслит в иудейском богословии, объяснить, какие у них ко Христу претензии именно религиозные, конечно же, не смогли, и, вероятно, даже и не пытались.

Они, если они ему сказали, как это мне представляется, такие
слова, что вот Он претендует на то, что Он Помазанник, то вот здесь ключевой момент. Помазанник - это Христос, Мессия. То есть, в их глазах это лже-Мессия, претендент на то, что Он - Помазанник Божий. В этом смысле.

А в глазах Пилата, естественно, Помазанник - это Царь. И у меня такое ощущение, что движимый вот этой дьявольской без преувеличения хитростью Каиафа вот это ложное понимание Пилата предвидит заранее и на этом играет. И даже вот эту попытку Пилата обыграть вот это вот слово Царь таким образом он тоже, вполне возможно, Каиафа, видит и считает в этой шахматной партии на несколько ходов дальше своего противника, Пилата, хотя Пилат, он тоже шахматист, так сказать, как говорится, высокого класса, учитывая его стаж на трудном политическом поприще римского такого чиновника.

То есть, Царь как конкурент кесарю, как тот, кого нужно просто немедленно отправить на казнь. Это единственный способ, каким как первосвященники, так и Пилат могут себя уберечь от гнева кесаря. А если кто-то из них колеблется хотя бы на секундочку в том, чтобы вот этого претендента максимально жестоко наказать, то он даёт на себя материал своему противнику. Если это Пилат, то он даёт материал Каиафе, если это Каиафа, то он даёт на себя материал Пилату. Они, естественно, и тот, и другой, стремятся этого избежать.

Ещё один смысл слова Царь в глазах первосвященников. В их глазах этот язычник, этот гой, этот Пилат, он, конечно, не понимает, что такое Царь, что такое Царь Иудейский. Они-то понимают прекрасно, что Помазанник, Царь Иудейский - это Мессия, Которого они ждут, это Мессия, Который должен прийти. И вот Он в силе должен прийти, и вот Он должен всех вот таких Пилатов снести с лица земли и восстановить Иерусалиму самостоятельность, первосвященникам - руководящую роль, чтобы они уже не должны были, как это реально было в то время, оглядываться всё время на Рим, да их, собственно, из Рима и назначали, выбирали того или другого. Вот это в их глазах Царь, то есть Мессия по-иудейски.

И есть третье значение слова Царь, которое должны были знать эти первосвященники. Оно самое простое. Царь евреев - это Бог. Вот и всё. И это значение постоянно присутствует за кадром. И они произносят разные слова вот об Этом Царе. Кто-то, как Пилат, произносит их вот в таком смысле, по-своему. Кто-то, как первосвященники и толпа, произносит
по-своему. Но за всеми этими человеческими словоупотреблениями стоит этот неотменяемый, вечный факт: Царь еврейский - это Бог.

И поэтому, когда мы с вами читаем итог этой сцены, что они загнали друг друга в тупик, эти люди, и что Пилат был вынужден послать Христа на смерть, хотя этого не хотел, а что евреи были вынуждены кричать "нет у нас другого царя, кроме кесаря", хотя они прекрасно знают, что их Царь - это Бог, и вынуждены, тем не менее, вот движимые вот этими земными, материальными соображениями, вынуждены отречься от Бога и кричать "Царь - кесарь", и кричать "распни, распни Его", Тому, Кто на самом деле из Мессия.

Вот этот вот весь ужас происходящего они не понимают, но это прекрасно понимают две стороны, стоящие за кадром. Это понимает дьявол, который на это всё смотрит с усмешкой, издевательством и большим довольством, конечно, на вот эти вот высказывания "распни, распни Его" и "нет у нас царя, кроме кесаря". И это понимает Господь Бог, со скорбью глядящий на то, что происходит, понимая, что эти люди, не знающие, что говорят, не ведающие, что творят, на самом деле определяют судьбу человечества на тысячелетия вперёд вот в этот момент. И самое первое, что произойдёт в этой судьбе человечества, буквально назавтра в историческом масштабе, через, там, тридцать-сорок лет - это конец Израиля, вот того, который знали эти первосвященники, конец Храма, конец жертвоприношений, конец всего.

То есть, вот народ еврейский, да, он сохранился, но Израиль таким, каким его знали первосвященники, который ведёт со времён Моисея ещё своё начало, он перестал существовать в историческом плане назавтра после вот того, как были произнесены все эти слова. И мне представляется, что евангелисты прекрасно понимают, что это не ля-ля, это не пустые слова. Это слова значимые.

Это всё урок для нас тоже с вами. Вы знаете, мы производим разные слова, и производим разные действия в нашей жизни. Мы с вами как личность, или мы с вами как коллектив. Допустим, мы как страна производим различные действия, там. Вот воюем там-то, закрываем газовые задвижки тому-то или открываем их тому-то, назначаем такие цены или такие цены. И вроде, так сказать, ну, это вот так всё, мы в своём праве. Оно и так, и не так. Никто нам не препятствует это делать. Но за кадром на всё это смотрит Бог сверху. И наша завтрашняя судьба определяется вот этими сегодняшними вроде такими мелкими поступками.

Тут тоже с точки зрения Пилата: ну делов-то, ну, послал какого-то преступника на смерть. Ну, даже если он не преступник. Ну, делов-то. А на самом деле вся судьба человечества, она вот тут, на этой шахматной доске, где играют Пилат с Каиафой. Хотел вот обратить ваше внимание на это.

И вот я вам, как бы, прочту Иоанна евангелиста, который лучше, наверно, других евангелистов, потому что он лучше владеет всей этой иерусалимской ситуацией и Каиафу этого знает просто лично. Вот он, мне кажется, лучше понимает, что происходит. Вот посмотрите, говорит, как Иоанн передаёт слова Иисуса на допросе у Пилата. Тридцать шестой стих восемнадцатой главы Евангелия от Иоанна. Это по вопросу о слове Царь, то, как выглядит это понятие царства не с точки зрения Питала, не с точки зрения первосвященников, а с точки зрения Бога, передаваемой устами Иисуса.

"Царство Моё не от мира сего". Видите, как. Он не отрекается, то Он Царь. Почему? Да потому что Он Бог, а Бог - Царь Израилев. И Христос как Сын Человеческий и одновременно Сын Божий не может от этого Царства отречься. Он не может поступить подобно Николаю Второму на станции Мга, там, в семнадцатом году. Он подтверждает Своё Царство но тут же говорит: "Царство Моё не от мира сего. Если бы от мира сего было Царство Моё, то служители Мои подвизались бы за Меня, чтобы Я не был предан иудеям. Но ныне Царство Моё не отсюда".

Эти служители - это двенадцать легионов Ангелов, о которых Он говорит Петру: "Я мог бы упросить Отца, чтобы Он их послал на помощь, чтобы они сразились с двенадцатью легионами бесов, которые Меня атакуют. Но как тогда свершится то, что написано? То есть, как тогда сюжет этой пьесы исполнится, если в ней не будет этой Жертвы?" Вот это те самые служители, о которых Он говорит.

И дальше Пилат продолжает, понимая Его по-своему, то есть примитивно: "Пилат сказал Ему: итак, Ты Царь?" Значит, Пилат из этого всего сделал один вывод, что Он не отрекается от того, что Он Царь. Ну, естественно, Пилат в это слово Царь вкладывает своё понимание, вот то, о котором я сказал: Царь как политическая фигура. И тот факт, что Он признаёт Себя Царём, Иисус. можно попробовать использовать как-то в своих интересах.

"Иисус отвечал: ты говоришь, что Я Царь". Я, забегая немножко вперёд, хочу сказать об этом слове "ты говоришь". Он не раз, Христос, употребляет это слово. Что оно означает, как бы, формально и что оно означает по существу? Формально "ты говоришь" - это то же самое, что и "да". Это такой, как бы, косвенный способ сказать "да". Ну, вот ты сам говоришь, значит, я с тобой согласен. Да, ты говоришь, и я с тобой согласен. Но это на поверхности.

А есть второй смысл. Этот смысл нам важно уловить, потому что Христос выбирает те или иные формы для выражения Своих мыслей не случайно. В самом выборе этих форм есть некое поучение для нас. Когда Он говорит Пилату: "ты говоришь", то есть, или так можно сказать: "ты сам говоришь" - что это означает в данном случае? Да это означает: "Что спрашивать, Царь Христос или нет, когда сердце самого Пилата, его сердце уже колеблется, когда оно чувствует, что это не просто какой-то оборванный избитый преступник стоит перед ним, а Кто-то особенный? Ты, Пилат, спроси своё сердце: это Царь перед тобой стоит или нет? Если ты бы спросил своё сердце, ты бы себе ответил, ты бы, может быть, понял это слово Царь не в таком примитивном политическом смысле, как ты его понимаешь, на поверхности, а в глубоком, истинном смысле. Ты бы понял, если бы ты спросил своё сердце".

И вот мы видим дальше по поведению Пилата, это особенно в Евангелии от Иоанна видно, что у Пилата что-то сердце его говорит, что-то оно ему подсказывает. Но Пилат его не слушает. Боится услышать. Именно от страха. Это, опять же, основная мысль образа Пилата в Мастере и Маргарите: человек, который всё понимает, но страшно боится кесаря. Боится потерять свою должность, боится, что Его просто казнят. Вот этот голос страха не даёт Пилату услышать голос сердца. И вот поэтому эти слова Христа и вот "ты говоришь", они несут этот глубокий смысл в себе, и этот смысл, он скорбный: "Ты говоришь, ты сам говоришь! Твоё сердце само тебе говорит! Оно само даёт тебе ответ на этот вопрос, а ты боишься услышать этот ответ! Страх, голос страха заглушает в тебе голос твоего сердца!"

Это, конечно, не только применительно к Пилату. Это применительно к нам с вами тоже. Вот сколько есть таких людей, которые, когда слышат, ну, о религии вообще, о христианстве конкретно, Евангелие читают. Вот они могут сказать себе, как вот в Евангелии от Луки говорят двое из учеников Христа уже после Распятия и Воскресения: "Не горело ли в нас сердце наше? Вот не говорило ли нам сердце наше что-то, вот когда мы эту книгу открыли, прочли в ней несколько строчек, потом её закрыли и пошли жить своей обычной жизнью. Вроде бы ничего не произошло. Но не говорило ли нам в этот момент сердце наше в этот момент что-то?"

Вот мне представляется, что таких людей очень много, которым говорило им что-то их сердце в какой-то момент их жизни. Может быть, когда они увидели, там, службу в храме, по телевизору передачу, может быть, они увидели человека, который им что-то сказал о Боге, может быть, когда они книгу какую-то открыли. Не горело ли их сердце, не говорило ли оно им? Вот здесь, как в Пилате: "ты говоришь, ты сам говоришь, твоё сердце само говорит!"

Но мы не хотим его слушать. Я в данном случае говорю не о себе, не о вас. Раз вы сюда пришли, значит, вы хотите слушать. Я говорю о людях вообще, о человек вот, как, как таком обобщённом существе. Мы, люди, человек, Адам, то, что говорит ему его сердце, слушать не любим, потому что из сердца к нам доносится обычно голос совести. Голос совести - это обычно голос не очень приятный, голос укора. И правда - это вообще не очень приятно обычно. Ну вот поэтому. Вот это о слове "ты говоришь, что Я Царь", слове, в котором некая горечь звучит.

"Я на то родился и на то пришёл в мир, чтобы свидетельствовать об истине. Всякий, кто от истины, слушает гласа Моего". Это ему Христос,
как бы, руки, руку протягивает: "ну, вот, вот, ну, - Истина! Послушай Этот Голос - и та Истина, о которой Я свидетельствую, заговорит в твоём сердце тоже, потому что сердце любого человека эту Истину знает, только оа подавлена, под, там, наслоениями всякими лежит".

"И Пилат сказал Ему: что есть истина?" Вот такой печальный конец. Он действительно очень печальный, потому что эти слова, которые мы сегодня с вами слышим всё время: ну, у него такая точка зрения, у него такая точка зрения, ещё есть третья точка зрения. Все точки зрения имеют право на существование. Вы так считаете, я так считаю. Вот, как говорится, поговорили и разошлись.

Так примерно отвечает Пилат: "Ну какая там истина? У Тебя Своя истина, у меня своя истина, у Каиафы своя истина. Что есть истина?" Но Христос-то знает, что Истина есть. А Истина, она в Нём, Он есть эта истина, как Он Сам говорил: "Я есть Путь, Истина и Жизнь, явленное человечеству Спасение воплощённое, не как идея, не как текст некий, а вот воплощённое во Христе". Вот она Истина. И Пилат спрашивает Эту Истину: "Что есть Истина?" Здесь есть такая скорбная насмешка, я бы сказал, есть элемент издёвки. Это дьявол так издевается над человеком, составляя такие сцены, когда человек, стоя перед Истиной, спрашивает Её, что есть истина.

Не попадаем ли и мы с вами иногда в своей жизни вот в такие же ситуации, когда стоим перед Истиной, а говорим всё: "Ну да, он так считает. Он так считает, а я так считаю". Поговорили и разошлись. Так с нами бывает тоже.

Ну, вот я вам об этом слове Царь, о его центральной роли, мне кажется, сказал достаточно. Давайте теперь с вами разберём уже по конкретике все эти стихи, которые мы прочли, начиная с первого.

Здесь сказано: "Немедленно поутру первосвященники со старейшинами и книжниками и весь синедрион составили совещание, и, связав Иисуса, отвели и предали Пилату". Что значат слова "составили совещание"? Значит, было какое-то заседание. И мы себя спрашиваем: у разных евангелистов описаны два, как бы, вот заседания. Одно заседание у первосвященника бывшего Анны, другое заседание у первосвященника текущего Каиафы. Одно заседание происходило ночью, другое заседание, видимо, происходило утром. На каком-то из этих заседаний Христу был задан ключевой этот вопрос: "Ты ли Сын Благословенного?" И Он ответил на него. На каком? На ночном или на утреннем? Непонятно.

Надо ещё учесть, что ночное заседание, оно могло решить по существу этот вопрос, что Христос должен быть казнён, но оно не могло решить этот вопрос формально, потому что по иудейскому закону нельзя было судить ночью, потому что они знали, что ночь - это время власти тьмы, и тьмы не только физической, а и духовной. А утро вечера мудренее, как и мы с вами говорим. Поэтому заседание второе, утреннее, так вот, утреннее заседание, оно уже было правомочно по иудейским законам.

Но как было? Вот этот ключевой вопрос был задан утром? Или он был задан ночью? И, то есть, реально всё решилось ночью, а формально просто утром было утверждено? Мы с вами не знаем. Это, конечно же, было важно для них, для тех, кто судил, с точки зрения формальной правомочности их суда. И в этом тоже, вы знаете, есть своя издёвка - в заботе о формальной правомочности суда над своим Мессией. Чувствуете, да? Вот дьявол, он обожает такие сцены устраивать.

Вот как это описано, эта ситуация со временем суда, как она описана в Евангелии от Матфея. "Ночь. Взявшие Иисуса отвели Его к Каиафе первосвященнику, куда собирались книжники и старейшины". Это одно. Это вот ночью. Значит, ночь, сразу к Каиафе. Об Анне не упоминает Матфей.

Дальше у Матфея же, двадцать седьмая глава, первый стих: "Когда же настало утро, все первосвященники и старейшины народа имели совещание об Иисусе, чтобы предать Его смерти". И здесь так довольно однозначно получается, что именно тогда, ночью, а не утром на этом формально таком неправомочном суде, ну, как бы, предварительном, был задан этот на самом деле главный вопрос: "Ты ли Сын Божий?" И он был отвечен. Вот, то есть, этот ночной суд, он был у Каиафы. Так получается по Евангелию от Матфея. Как у Евангелия от Марка - мы с вами прочли.

Значит, у Евангелия, ну, просто я ещё раз хочу сказать, что вот то, что мы с вами прочли, оно соответствует более или менее Евангелию от Матфея. То есть, тоже этот ключевой момент произошёл ночью. И тоже об Анне не упоминается у Марка, упоминается только о Каиафе.

Вот что об этом пишет Лука в двадцать второй главе Евангелия от Луки: "Ночь. Арестовали Христа. Взяв Его, повели и привели в дом первосвященника". Ну? И тут непонятно, у Луки, какого первосвященника.  Может быть, Каиафы, а может быть, и Анны. Мы не знаем. А что происходило наутро, Лука пишет так: "Поднялось всё множество их, и повели Его к Пилату". Откуда? Было ли заседание по Луке, где оно происходило, это заседание? Был ли на нём задан вот этот самый ключевой вопрос? Ну, получается по Луке, в общем-то, что ключевой вопрос тоже был задан ночью. Но понимаете, как? У Луки это изложено как-то так не очень чётко, потому что, с одной стороны, вот вся история допроса Христа у первосвященника описана так же, как у Марка, у Матфея, а с другой стороны, Лука пишет в двадцать второй главе, в шестьдесят шестом стихе вот так: "Как настал день, собрались священники народа, первосвященники и книжники и ввели Его в свой синедрион, и сказали: Ты ли Христос? Скажи нам". И вот тогда Он говорит те слова, которые я вам уже читал: "Если и спрошу вас, не будете отвечать Мне и не отпустите Меня". Что это? Повторение вопроса, который уже один раз был задан ночью? Или всё-таки тогда, утром, на этом утреннем заседании был задан этот вопрос? По Луке мы не понимаем. Не получается. По Луке, скорее, всё-таки утром. Но как-то у него нет полной однозначности в этом.

И, наконец, что пишет один из самых таких точных свидетелей вот этой истории Страстей евангелист Иоанн. В восемнадцатой главе он единственный пишет в тринадцатом стихе, что отвели Христа сперва к Анне, ибо он был тестем Каиафе, который был на тот год первосвященником. Вот отвели, там Его ударил один из служителей по щеке, и дальше, в двадцать четвёртом стихе, Анна послал Его связанного к первосвященнику Каиафе. То есть, это вот происходит ночью.

И дальше, в двадцать восьмом стихе: "От Каиафы повели Иисуса в преторию. Было утро, и они не вошли в преторию, чтобы не оскверниться, но чтобы можно было есть пасху". Ну, то есть чтобы не контактировать с язычниками.

Что получается по Иоанну? Иоанн вообще вот так эти слова "Ты ли Сын Божий?" не передаёт. Ему первосвященник Анна, а не Каиафа задаёт вопрос об учениках Его и об учении Его. А Христос отвечает: "Что спрашиваешь Меня? Спроси слышавших, что Я говорил им". То есть, не передаёт этого ключевого вопроса Иоанн, от которого мы бы могли как раз ожидать вот именно этого свидетельства достоверного. Но Иоанн, он вообще так пишет, и я вам об этом много раз уже говорил, что он то, что написали другие евангелисты, не повторяет. И в итоге мы с вами сказать, как получается по Иоанну, не можем. И в итоге у нас с вами какой-то единой картины того, что произошло вот в эти два, видимо, два заседания, которые были ночью и утром, что происходило на одном из них, что происходило на другом из них, не складывается у нас единая картина. Конечно, это было бы важно знать.

Но, во всяком случае, возвращаясь к Евангелию от Марка, вот то, что пишет он и то, что пишет другой евангелист, "словом, поднялось всё множество их утром, прямо с раннего утра, немедленно поутру, и повели Его к Пилату". Почему немедленно поутру? Почему вот сразу, как, как только рассвело? А они торопились. А у них более важные дела были. У них Пасха сегодня! Это значит, сколько ещё обрядов надо совершить! В Храме. Ещё надо агнца заколоть. Надо приготовить ещё дом к Пасхе и так далее, и так далее. То есть, понимаете, у них есть более важные дела, чем судить Этого Иисуса. Хотя они понимают, так сказать, важность этой фигуры. Значит, сам говорит Каиафа: "Лучше вот Его казнить, чем чтобы весь народ погиб ради Него". И всё-таки у них есть более важные дела.

А на самом деле, конечно, нет. На самом деле после того, как они решили казнить Христа, у них уже вообще никаких дел нет. Они уже могут отдыхать, все эти иудейские первосвященники, весь остаток своей жизни, вплоть до разрушения Храма. Всё. Дело сделано. Всё, что они дальше бы ни делали - Пасха, другая Пасха - это уже неважно. В глазах Бога это уже всё неважно.

Если вы помните, опять же у того же Булгакова в Мастере и Маргарите Пилат, вот он суетится, там, делает какие-то дела, там, убийц направляет к Иуде; и он сам, как пишет Булгаков, чувствует, что вот всё это, все эти мелкие дела, они не перекрывают собой, не отменяют того единственно важного, что было сделано Пилатом утром, - этого решения послать Христа на казнь. Это он правильно пишет, конечно, о Пилате, Булгаков.

А то же самое можно сказать обо всём иудейском религиозном истеблишменте. Они уже после этого всё, могут отдыхать. Им кажется, что у них важные дела есть. Никаких больше дел у них уже нету.

Тут вот слова, которые повторяют все евангелисты: "связали Иисуса". Он там ходит с момента ареста всё время связанный. Его даже этот первосвященник Анна посылает к Каиафе связанным. Но почему, собственно? С ним такой немаленький конвой идёт. Сотни человек. Зачем, собственно, ещё и связывать?

Вы знаете, в этом есть символ. Он как кто связывается, Христос? Он даже не как агнец связывается, потому что агнца не связывали. Его не надо. Что ягнёнка связывать, чтобы зарезать? Связан был Исаак, вот этот ангец-человек, человекоагнец. Его связал Авраам, прежде чем принести в жертву. Я говорил уже здесь, это понимание в Христианской Церкви является фундаментальным, что решение Бога вот отдать Сына Своего вот в виде Ангца на Крестную Жертву - это есть некий отзвук или отражение готовности Исаака, своего единственного любимого сына, вот так же принести в жертву. То есть, вот в этом связанном Иисусе, за ним просматривается связанный Исаак.

Во втором стихе сказано: "Пилат спросил Его: Ты Царь Иудейский?" Я вам говорил о том, что, откуда взялись эти слова у Пилата. Потому что он в других Евангелиях как-то Христа спрашивает: "Ну, а в чём Ты провинился? В чём Тебя обвиняют? Почему они Тебя привели ко мне?"

Мы понимаем, что эти слова, Царь Иудейский, подброшены Пилату первосвященниками и что они тем самым вместо истинного обвинения Христа, что это лже-Мессия, они боятся это истинное обвинение предъявить, потому что Пилат мог бы ответить: "Ну, Мессия или лже-Мессия, - это ваши иудейские дела, сами разбирайтесь. Римляне за это на казнь не посылают". И всё. На том бы всё и кончилось.

Именно Царь. И они понимают, это вот сатанинская хитрость, что с таким обвинением, от такого обвинения Пилату так легко не отделаться. То есть, эти вот слова, Царь. Но это на самом деле предлог.

И в третьем стихе тоже сказано так: "И первосвященники обвиняли Его во многом". Вы понимаете, когда обвиняют во многом, то понятно, что не обвиняют ни в чём. Это есть знаменитый анекдот, как госпожа спрашивает свою служанку: "Это ты украла вот эту мою брошку?" Она говорит: "Нет, я её не крала, я её не видела вообще, да она к тому же лежала не на том месте, где вы ищете, а на другом, а я переложила. Да и вообще, этот ящик был закрыт на ключ". Вот примерно так же. Они Его обвиняли во многом, то есть, они всё-таки воспроизвели Пилату эту ситуацию, которая была у них на суде, что много обвинений, а толковых-то ни одного.

И Пилат, будучи далеко не мальчик, это, естественно, тут же понял. И по римским законам в этой ситуации судить просто невозможно. Ребята, уходите и придите с доказательствами, с конкретными свидетельствами. И в Риме бы всё это не прошло.

Но! Иудейские первосвященники, всё это прекрасно понимая, они, тем не менее, выходят с этим очень слабым обвинением, и они находятся, они рискуют, они находятся в полной уверенности, что нет, что всё будет так, как они хотят. Откуда? Почему эта уверенность?

Вы понимаете, как они просчитывают вот эту операцию с Пилатом, как они его вот так вокруг пальца обведут на этом слове Царь и на том, что он не может на слово Царь не реагировать? Понимаете, какая вот такая спецоперация, если так можно выразиться, далеко продуманная?

И у меня такое ощущение, когда я об этом читаю: ну не под силу никакому Каиафе так глубоко заглянуть в душу Пилата, чтобы увидеть, что он не просто пошлёт их назад и скажет: "Ну, где материалы-то? Идите, я такие обвинения не принимаю к рассмотрению". Нет, что он будет вынужден всё это разбирать. Как они его? Ещё раз: это вот сатанинская, дьявольская хитрость за этим мне видится.

Четвёртый-пятый стих: "Пилат же опять спросил Его: Ты ничего не отвечаешь? Видишь, как много против Тебя обвинений! Но Иисус и на это ничего не отвечал, так что Пилат дивился". Значит, хочу сказать,
во-первых, что в этом удивлении начало перехода Пилата, тут есть динамика в образе Пилата. Он сначала просто, ну, как, как высокий начальник, к которому привели на суд какого-то мелкого преступника, а потом он начинает потихоньку ощущать, какой величины Фигура перед ним. И вот она начинается с этого удивления, вот эта перестройка Пилата. И он поначалу, он этого мелкого преступника просто рассматривает как повод для того, чтобы как-то получить материал на Каиафу и прочих через слово Царь, а потом потихонечку начинает меняться его позиция, и он искренне действительно старается Христа спасти, сам, может быть, не понимая до конца, почему он это делает.

Вот эти слова, "как много на тебя обвинений", в Евангелии от Иоанна. скажем, в восемнадцатой той же самой главе, примерно так передаются: "Пилат спрашивает Христа: Ты Царь Иудейский? Иисус отвечал ему: от себя ли ты говоришь это или другие сказали тебе обо Мне?" В этих словах Христа понятная мысль: это сердце твоё участвует в этом вопросе или это чисто формальный судейский политический вопрос, где ты это слово Царь, не понимая даже его смысла, перепеваешь с голоса вот этих первосвященников, которые тебе подбросили? От себя ли или другие?

И Пилат Ему отвечает с неким даже отвращением: "Разве я иудей?" Пилат, как это свидетельствует о нём Иосиф Флавий, был резко антисемитски настроен. И вот это вот его, вот эти его слова, такие, я бы даже сказал, брезгливые: "Разве я иудей?", они по-церковнославянски передаются: "Разве я жидовин?" Это единственный случай, когда в Евангелии вот это вот неприятное нам слово "жид" употребляется. Оно вкладывается в уста Пилата.

То есть, он с ужасом, так сказать, как бы, от этого отталкивается, что неужели же я стану повторять вот эти вот слова, которые вот эти вот грязные жиды мне подбрасывают? Эти Каиафы и все прочие? "Твой народ и первосвященники предали Тебя мне. Что Ты сделал?" И, конечно, в этих словах Пилата, в них есть вот это противоречие, которое в итоге Пилата и погубило. Ну, если он понимает, что ему всё это подбрасывают, так ты разберись. Но он не хочет разбираться. Он спрашивает Самого Христа: "Ну, давай, давай материал!"

Это совершенно как в тридцатые годы в НКВД допрашивали следующим образом: "Так. Ну, пожалуйста, рассказывайте, почему вы у нас, за что вы к нам попали". И человек начинает чесать затылок: "Может быть, я к вам за то попал, что встречался с этим иностранцем? А, может быть, за то, что этому сказал то-то?"И этот следователь всё за ним записывает - и вот вам готовое обвинение, готовый материал для судебного процесса. Сам на себя дал показания.

Вот что-то есть в этих словах от этого: "Что Ты сделал?" Разве Христа надо спрашивать: "Что Ты сделал?" Этот вопрос надо было задавать, конечно, первосвященникам: "Что Он сделал?" И его задаёт Пилат потом, словами: "Какое же зло Он сделал?", вот мы с вами прочли в четырнадцатом стихе. Но поздно. Он поздно задаёт этот вопрос. Его уже обыграли. Он делает правильный ход, но в конце этой партии. Уже народ разгорячён, народ кричит: "Распни, распни Его", народ кричит: "У нас нет другого царя, кроме кесаря!", и уже в этой ситуации никакое разбирательство невозможно. Можно либо сказать "Нет!" - и получить мятеж, Пилат этого сделать не рискует, либо послать Христа на смерть, что он в итоге и делает.

Вот здесь описана эти история с Вараввой: "На всякий же праздник он отпускал им одного узника, которого просили. Тогда в узах был некто Варавва со своими сообщниками, которые во время мятежа сделали убийство. И народ начал кричать и просить Пилата о том, что он всегда делал для них". То есть, отпустить узника, и, как мы видим, отпустить именно не Христа, не Иисуса, а Варавву. Почему Варавву? А вы знаете, Варавва, он ведь во время какого мятежа сделал убийство? Во время мятежа против римлян! Он выглядит для народа как борец за его права. Ну, убил там кого-то, причём убил же даже не римлянина. Тогда бы разговора не было. Своего же убил!

Как вот в Ираке сегодня иракцы, борющиеся с американцами, взрывают своих же: полицейских, там, учителей и так далее, и так далее. Ну, и они герои в глазах своего народа. Борются с оккупантами. Вот так же этот Варавва. Вот он из таких же.

И я вам должен сказать с горечью, что, оказывается, в глазах иудеев - современников Христа Варавва больше похож на Мессию, чем Христос. Потому что Варавва борется, он герой. А Христос - Он что? Он жертва. Он учит. Он тихий. Он слова не говорит. Как агнец здесь. Не годится Он на роль Мессии в глазах иудеев того времени. И в этом, помимо того, что, конечно, народ был накручен этими первосвященниками. Да и какой народ это кричал? Вы что, думаете, что это тот народ кричал, который встречал Христа, бросая Ему пальмовые ветки под ноги? Да нет, конечно. Это раннее утро, все  вообще ещё спят. Это шестёрки первосвященников. Прямо с их двора они идут и образуют эту толпу. Естественно, что им начальство скажет, то они и будут кричать.

Но то, что они не понимают, что они кричат со слов своего начальства, нисколько не снимает того факта, что вот Господь глядит на это с Небес, скорбя, как они выбирают ложного Мессию в виде Вараввы вместо Мессии истинного. И дьявол на это смотрит, естественно, радуется и потирает руки: "Как народ, а? Выбрал, смотри! Вот это! Они Христа слушали, они Христу стелили под ноги! А теперь всё-таки по-моему вышло!" Вот так, как бы, дьявол для себя, как мне представляется: "Вот, они кричат: вот, Варавву! Не Его, а Варавву! А Его что? А распни, распни Его!"

Вы знаете, вот об этом "распни, распни Его". Откуда такая злоба у первосвященников и у народа вот этого, пусть даже у первосвященнических шестёрок каких-то. Ну откуда у них такая злоба на Христа? Что Христос-то им конкретно плохого сделал? Да ничего. Он даже первосвященникам ничего такого уж особо плохого не сделал, ничего ни у кого из них не отобрал.

Вот эта злоба - есть единственное существо, которому Христос действительно сделал. Это дьявол. Он Его соперник. Он Его противник. Понимаете? И поэтому вот эта злоба и у первосвященников, и у народа, который кричит "распни Его!", - это злоба, вложенная в их сердца дьяволом. И поэтому потом Христос говорит про них: "Не ведают, что творят".

Вот мы с вами прочли дальше дискуссию об этом Царе Иудейском. "Пилат же сказал им в ответ: хотите ли, отпущу вам Царя Иудейского? Ибо знал, что первосвященники предал Его из зависти. Но первосвященники возбудили народ просить, чтобы отпустил им лучше Варавву. Пилат же, отвечая, сказал им: что же вы хотите, чтобы я сделал с Тем, Кого вы называете Царём Иудейским? Они опять закричали: распни, распни Его!"

Вот здесь уже, как мне кажется, Пилат это говорит не для того, чтобы через слово Царь получить материал какой-то на них. Он говорит искренне. И дальше он говорит в следующем стихе: "Какое же зло сделал Он?" Это уже говорит не политик, не администратор, не судья. Это говорит просто человек, изумлённый этой злобой, трезвый, опытный. Жизненный опыт у него есть. Он не понимает: ну что вот этот несчастный, оборванный, избитый Иисус сделал вот этим, что они так на Него злятся? Он искренне не понимает.

И мы дальше с вами читаем, мы уже сейчас не имеем времени это подробно прочесть, сделаем это в следующий раз, мы читаем в Евангелии от Иоанна долгую историю о том, как с этого момента пытается Христа спасти, не жертвуя при этом, не рискуя при этом своим положением. То есть, не давая материала на донос в Рим на то, что он отпустил или спас Человека, Который претендовал на то, что Он Царь Иудейский. Пытается - и не поучается. То есть, можно было это сделать, рискнув. Но Пилат не решается рискнуть. Почему?

Вот в этом проявляется то, что Булгаков так замечательно ответил, отметил. И к Пилату у дьявола есть ключи. Этот ключ от сердца Пилата - страх. Страх за своё место. Страх за то, что его самого просто вызовут в Рим для объяснений, а там что угодно. Там и к палачу его могут послать. Вот этот страх и не даёт сделать Пилату то, что он сделать хочет.

Но сам факт, что вот в этой ситуации иудеи хотят своего Мессию погубить, а язычник хочет их Мессию, Иудейского, тех иудеев, которых он так презирает, к которым он вообще, так сказать, брезгливо так относится, он хочет их Мессию спасти, - вот этот парадокс, он, на самом деле, определил собой судьбу иудейского народа и всего человечества на тысячелетия вперёд, вплоть до сегодняшнего дня.

Вот эта парадоксальное, завязанное в узел взаимоотношение Бога со Своим первенцем, Израилем, который от Него вот таким образом отрёкся, и со своим не первенцем, но который, как тот сын, как Христом говорится, сначала не пошёл по слову отца, а потом пошёл, вот со своим таким, как бы, поначалу плохим сыном в лице всего остального нееврейского человечества, которое приняло Христа. Вот эта вот сложность, парадоксальное переплетение взаимоотношений. Наши судьбы завязаны в один узел, и этот ключ к нашему узлу - это наше отношение к Господу Богу.  Иудеев и не-иудеев, в первую очередь христиан, которые не зря называют себя Новым Израилем.

Ну, вот знаете, я вынужден просто по времени эту важную и глубокую темпу прервать. Но, пожалуйста, если есть какие-то вопросы, минут пять можем потратить на них.