Борис Балтер. Лекции по Евангелию от Марка. Лекция 45.

Мы с вами продолжаем читать четырнадцатую главу Евангелия от Марка с шестидесятого стиха. Мы с вами остановились в прошлый раз посередине этого самого судилища над Иисусом Христом.

Я очень рад, что, несмотря на такую погоду на улице, вы пришли на это, на эту нашу встречу. И просто, как говорится, благослови вас Бог на обратном пути, чтобы, кого ни спросишь, кто упал, кто чуть не упал. Внимательнее. Внимательнее. Пожалуйста, внимательнее. Пусть то внимание, с которым мы читаем Слово Божие, у вас сохранится и на вашем пути обратно тоже.

Вот эта, эта сцена, и предыдущее, то, что мы читали, Моление Христа в Гефсимании, и дальнейший Суд Пилата, они все очень, конечно, драматичны просто вот зрительно. Они очень выпуклы. И, как бы, так и хочется вот это вот, то, что здесь, просто, не знаю, наверно, тому, у кого есть талант драматурга, так, наверно, хочется поставить на сцене. Ну, и мы с вами видим, конечно, вот как Булгаков Михаил Афанасьевич ярко описал вот эту вот сцену, тоже, видимо, движимый этим драматизмом её. Вот в том фильме, который не так давно мы с вами все видели, Страсти Христовы, мы тоже, значит, видели, как вот эта сцена суда. Там очень, конечно, болезненно нам на всё это смотреть, как там изображается этот суд, но она изображена очень выпукло.

И вот когда мы это с вами читаем, то, конечно, это ощущение чего-то такого, как будто мы с вами присутствуем при неком спектакле, который вот на этих подмостках ставится. Что-то в этом, это действительно так и есть, потому что, понимаете, в каком-то смысле то, что здесь происходит, оно предрешено. То есть, вот этот сценарий написан. И все, кого мы видим, его исполняют. Христос исполняет в этом сценарии роль Спасителя, а, там, Иуда исполняет роль предателя, Пётр исполняет роль, ну, вот такого человека, проявившего минутную слабость, другие исполняют роли злодеев. И вот, как в этом фильме, где очень это всё вот так тоже сценично изображено, как бы, вот одна фигура, которую мы здесь не встречаем в чтении. А в фильме она выведена. Это дьявол, который за всем этим стоит. Вот мы невольно начинаем, когда читаем, искать: где же он, как он, через кого он действует. Один из центральных моментов для понимания вот этого нашего отрывка - он вот этот: понимать то, что мы сейчас с вами прочтём, как действие дьявола через человека.

Итак, давайте начнём читать с шестидесятого стиха четырнадцатой главы Евангелия от Марка.

"Тогда первосвященник стал посреди и спросил Иисуса: что Ты ничего не отвечаешь? Что они против Тебя свидетельствуют? Но Он молчал и не отвечал ничего". Вот эти слова о том, что Он молчал и не отвечал ничего, - это слова, которые предсказаны, как Нонна и говорила,
задолго-задолго до Иисуса Христа у пророка Исаии, в его знаменитой пятьдесят третьей главе, вот в седьмом стихе я вам прочту: "Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих. Как овца, ведён Он был на заклание, и как агнец перед стригущими его безгласен, так Он не отверзал уст Своих". И вот мы видим, как это здесь исполняется.

"Молчал и не отвечал ничего. Опять первосвященник спросил Его и сказал Ему: Ты ли Христос, Сын Благословенного? Иисус сказал: Я! И вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную Силы и грядущего на облаках небесных". То слово, которое звучит по-русски так и здесь, как бы невинно: "Я", это на самом деле в греческом тексте, на котором написано Евангелие от Марка, "Эго эйми", "Я есмь", а в еврейском варианте, который стоит, конечно же, за этим греческим текстом, - то слово, которое мог сказать, имел право о Себе сказать только Бог: "Я есмь", потому что это Его имя. Как Он Моисею при купине сказал: вот Моё имя такое - Я есмь.

"Тогда первосвященник, разодрав одежды свои, сказал: на что нам ещё свидетелей? Вы слышали богохульство! Как вам кажется? Они же все признали Его повинным смерти". Вот это "как вам кажется?" - это не просто такая пустая фраза, это суд. И это есть формальный призыв к участникам суда произнести свой приговор. Вот. То есть, это не просто вот так, какое-то такое ля-ля. После этого у каждого из участников не остаётся выбора, кроме как сказать, невиновен или виновен. И как мы видим, они все сказали: "виновен". Признали Его повинным смерти.

"И некоторые начали плевать на Него, и, закрывая Ему лицо, ударять Его, и говорить Ему: прореки. И слуги били Его по ланитам". Вот это вот то же самое, это всё предсказано было, и в этих словах "Он истязуем был" в том же Исайе, и в словах "Он презрен был и умален пред людьми", и вот, сейчас я найду это место... А, вот, точно. В пятидесятой главе Исайи, в шестом стихе слова, которые произносятся от имени Мессии: "Я предал хребет Мой биющим и ланиты Мои поражающим, лица Моего не закрывал от поругания и оплевания". Написано за восемь веков до Христа. Вот то, что мы только что прочли: "Некоторые начали плевать на Него, и, закрывая Ему лицо, ударять Его, и говорить Ему: прореки. И слуги били Его по ланитам". То есть, ровно это.

Но другое дело, что за все эти восемь веков люди не поняли, что, евреи не поняли, что это было предсказано именно о Мессии, потому что, ну, оно не ложилось в их головы, что Мессия, вместо того, чтобы прийти как царь, там, на лихом коне, всех врагов Своих порубить в капусту и воцарить Израиль над всем миром, что Мессия вот такой будет, Которого можно бить по щекам. И поэтому они относили это не к Мессии, а к Израилю. И, конечно, в истории Израиля мы видим массу таких моментов, когда Израиль вот так, в фигуральном смысле слова, били по щекам, то есть конкретных представителей Израиля, евреев, просто физически били по щекам, но и народ тоже в целом, фигурально выражаясь, били по щекам.

Так это понимали. Нельзя сказать, что это понимание неправильное. оно тоже правильное, потому что вообще народ Израильский как народ, он несёт в себе вот некий этот элемент страдания, который, на самом деле, он свойствен Мессии. Вот.

Есть вообще такое мнение, ну, я не знаю, насколько оно точное, но в нём какое-то зерно правды есть, что евреи, хотя Христа не приняли вот именно потому, что Он такой, как говорится, - изъязвлённый, мучимый, побиваемый; они не видели Спасителя Мессию в таком виде, не могли себе представить, так вот, хотя евреи Его не приняли своей головой, а в исторической судьбе своей Израиль именно это, эту сторону мессианства воплотил. Страдание. Вот.

Вот так вот. Так пути Божии устроены. Парадоксально. Люди своим умом, как говорится, не принимают Замысел Божий, и, не принимая Замысел Божий умом, исполняют его своей жизнью, своей судьбой. Вот.

Значит, ну, вы не думайте только, ради Бога, что эти важные члены Синедриона, эта элита израильская, которая с полным правом произнесла "нет, повинен смерти", как бы, даже не сомневаясь, что у них есть право Этого Человека судить, что это они Его били по щекам и ударяли. Ну, упаси, Господи. Они своё дело сделали, свою часть дела, они дальше удалились, ночь, как-никак. Удалились по своим делам.

Остался Христос с кем? С вот этими вот вертухаями, так, говоря современным языком. Со слугами, с этими шестёрками, которые не упустили, конечно, случая на Нём оттянуться, поиздеваться над Ним. И мы дальше потом видим, что ровно то же самое, что делают здесь евреи, дальше делают потом римляне. Это же произошло у Пилата. То же самое. Вот над Христом издевались.

И за этим, конечно, мы видим не только чисто человеческое стремление поиздеваться над ближним своим, покуражиться за его счёт. А в этом, конечно, есть и вот этот самый дьявольский умысел. Так же, как этот дьявольский умысел проявился в словах первосвященника, но об этом я буду говорить детальнее позже, так же вот это издевательство над Мессией, оно именно наиболее, если так можно выразиться, сладко и смачно для того, кто знает, что это Мессия, и, тем не менее, издевается над Ним. А только один из всех присутствующих знает, что это Мессия, - невидимо присутствующий за этим всем сатана.

Вот для него-то, это его стилистика, издевательство - это дьявольская стилистика. И я вам хочу сказать, что мы по разным признакам можем вообще узнавать действие Бога и действие дьявола в нашей жизни. Но для меня лично один из несомненных признаков, по которым я узнаю действие дьявола, - это вот этот издевательский стиль. Мы знаем, про него сказано, что он отец лжи, он отец смерти, он человекоубийца от начала. Много чего сказано про него. Вот хотел бы и это отметить - вот любовь его к издевательству над людьми.

Кончается на этом история суда. Всё осуждение произнесено. Будет дальше суд у Пилата, но это нам читать уже в следующий раз. И начинается за этим вслед непосредственно история Петра, которая происходит параллельно с этой, с этим судом. То есть, вы это себе так и представьте некую сцену, на которой есть такая возвышенная площадка, она действительно и по жизни была так возвышена.

Этот суд происходил, если так можно выразиться, в бельэтаже дома первосвященника, который, никакими стёклами, разумеется, не отгораживался, и не было никакого стекла в то время. Он выходил открытый вот в этот двор первосвященника. Ну, это был бельэтаж, немножко приподнятый. И вот там собиралась, собрался весь этот синедрион, хотя, между прочим, строго говоря, синедрион не имел права собираться в доме первосвященника. Он только в Храме имел право собираться, чтобы его приговоры были действительны. Но уже, вы понимаете, значит, это мы тоже знаем по нашей современной российской жизни. Когда хотят кого-то осудить, то, как говорится, что там считаться вот с этими вот нормами права.

Собрались в доме первосвященника, собрались вот в этом бельэтаже, и со двора, где был и Пётр, где и слуги сидели, видно было вот это вот, - головы этих самых сидящих там и голова Самого Христа, Который, конечно, перед ними стоял. Они сидели, а Он стоял как подсудимый, перед всем этим синедрионом.

"И вот, когда Пётр был во дворе внизу, именно вот в этом дворе перед домом первосвященника, пришла одна из служанок первосвященника, и, увидев Петра греющегося и всмотревшись в него, сказала: и ты был с Иисусом Назарянином". Мы с вами читали о том, что было холодно, была ночь. Это всё-таки весна, это Пасха. Даже всё-таки в Израиле бывает достаточно холодно ночью в это время. Они развели костёр, чтобы погреться, и Пётр, он как бы грелся вместе с ними, а на самом деле стоял там, потому что с этого места был виден Учитель, виден был, так сказать, вот этот суд, так сказать, синедриона.

"И она сказала: и ты был с Иисусом Назарянином". Мы с вами, прочтя сегодня дальше из других Евангелий вот эту сцену Петра, увидим, что это не просто такие невинные слова. За ними могли последовать для Петра, как говорится, серьёзные оргвыводы. Об этом будем говорить.

И поэтому как здесь сказано, "он отрёкся, сказав: не знаю и не понимаю, что ты говоришь". Ну, я должен вам сказать: это слова, они тоже не просто так произнесены. Это не отговорка. Вы себе представьте эту служанку, которая тоже, может быть, она, там, неизвестно из каких мест, может быть, она вообще рабыня, неизвестно из каких мест привезена, которая на этом иерусалимском диалекте, которым вообще Пётр наверняка и так им не очень хорошо владел, а ещё эта служанка на нём говорит нечётко. Примерно так, вот в Америке есть такие штаты, где на английском языке говорят так очень специфично, с очень специфичным акцентом, что их сразу не поймёшь, а уж негры, живущие в этих штатах, они говорит вообще так, что вообще ничего понять нельзя. Так что Пётр, вполне возможно, имел основания так сказать: "не знаю и не понимаю, что ты говоришь". Этот её акцент он мог не понимать. Но он понял, конечно, уже хотя бы даже по её виду, он понял, что дело пахнет керосином.

"И вышел вон, на передний двор. И запел петух". Вот опять же, вот вы знаете, вот если это представить это себе как сцену в театре. Происходит вот это драматичное действо во всех двух, так сказать, частях этой сцены: там, наверху, где судят Христа, и здесь внизу, где происходит своего рода суд над Петром. Суд в смысле испытание для Петра. И вот этот крик петуха - это как сопровождающий эту сцену звук оркестра из оркестровой ямы. Он вот звучит - и мы как-то воспринимаем по-особому этот момент сцены. И действительно, это вот момент истины, и крик петуха, как бы, подчёркивает этот момент истины. Вы же помните, что Пётр говорил, что "если даже надлежит мне умереть с Тобою, не отрекусь от тебя".

И вот наступает момент истины, и кричит петух, подчёркивая, как бы, из другого пространства доносящимся голосом, что вот, не забудьте, обратите внимание на это. Это он нам кричит. И это тоже к нашей жизни имеет отношение. Мы тоже часто или даже как правило мыслим о себе так достаточно возвышенно, как Пётр а когда приходит этот момент истины - как мы себя проявляем в этот момент? Вот давайте эти уроки Петра и к себе применять тоже.

"Служанка, увидев его опять, начала говорить стоявшим тут: этот из них. Он опять отрёкся. Спустя немного стоявшие тут опять стали говорить Петру: точно ты из них, ибо ты галилеянин, и наречие твоё сходно". Ну, это мы понимаем, что так же, как Пётр на их, так сказать, языке не очень хорошо говорит, так они на языке Перта, галилейском этом диалекте тоже не очень хорошо говорят.

Вы себе представьте, что вот если вот к нам сейчас придёт какой-нибудь брат, допустим, с Украины или из Молдавии, которые говорят вот с этим характерным южным акцентом, да, мы тут же его просто по говору распознаем и спросим, откуда он. Он не москвич. Так и здесь. Это своего рода Москва тамошняя, - Иерусалим, столица. А он говорит вот на этом провинциальном языке. Конечно, они его узнали.

"Он же начал клясться и божиться: не знаю Человека Сего, о Котором говорите". Вот эти слова, "клясться и божиться". Обратите на них внимание. Греческое слово, которое здесь передано словом "клясться", а самом деле имеет тот корень, который русское слово "анафема". Это слово означает "отделение", "отречение" в данном случае. То есть, он начал отрекаться, как здесь и сказано раньше.

Но не зря это переведено как "клясться", потому что, вот когда мы это сравниваем с тем, что написано в других Евангелиях, у нас возникает такое впечатление, как Пётр начал им доказывать, что он тут ни при чём? Примерно такими словами: "Да будь я проклят, не знаю я Этого Человека! Да чёрт меня возьми, не знаю я Этого Человека!" И здесь же следующее слово - "божиться". И тут же мог произносить: "Да клянусь Богом, не знаю я Этого Человека!" И всё это в одном флаконе, да?

Вот это тоже, вы знаете, это, я это говорю, упаси, Господи, конечно же, не в осуждение этому замечательному человеку, который на иконах в каждой нашей церкви присутствует, а просто вот, как бы, о человеке, о природе. Хотя сказано, что из одного и того же источника не может течь солёная, то есть горькая, непитьевая, и сладкая, то есть, пресная вода, вот из наших уст, это просто вот так человек устроен. Всё время вот из наших уст течёт и то, и другое. И Пётр здесь - пример. Он проклинает, он упоминает, может быть, даже сатану в своих высказываниях - и одновременно божится, и одновременно Богом клянётся тоже. И всё это вот так соединено.

"Не знаю Человека Сего, о котором говорите". В общем, у нас. конечно, некое возникает удивление: Пётр человек решительный, он, как бы, засвидетельствовал перед Самим Христом, что готов рискнуть. Более того, Пётр, когда пришли арестовывать Христа, если мы помним, он вынул меч и стал сопротивляться. Но вы же понимаете, его могли тут же прямо, как говорится, как сказал Христос, "поднявший меч мечом и погибнет". Его могли тут же зарубить, Петра. То есть, ни в коем случае нельзя считать, что он такой робкий человек.

Почему он здесь вот так говорит? Почему он с такой готовностью просто отрекается уже даже не столько от Христа, он отрекается от самого себя, говоря: "Не знаю Человека Сего"? Он отрекается, Пётр, от самого дорогого, что у него есть. Как такое происходит? Вот я это удивление хотел бы вам передать. Что уж такого страшного ему грозило, Петру, о чём бы он не знал заранее? Ну, мы с вами ещё об этом поговорим, когда будем обсуждать общий смысл вот того, что называется отречением Петра. А сейчас давайте вернёмся к тексту.

"Тогда петух запел во второй раз. И вспомнил Пётр слово, сказанное ему Иисусом: прежде, нежели петух пропоёт дважды, трижды отречёшься от Меня. И начал плакать". Там в другом Евангелии мы увидим очень важное прилагательное к слову "плакать".  Давайте мы теперь к этим другим Евангелиям с вами и перейдём и почитаем из них только то, что дополняет Марка.

Вообще я хочу сказать, что традиционно богословы, библеисты считают, что основной рассказ о жизни Христа, это именно он исходит от Марка. То есть, Марк написал, с одной стороны, своё Евангелие по словам апостола Петра. Нам сохранило церковное предание вот, вот этот момент, с другой стороны - вероятно, перед ним, роятно, были какие-то записи, дневники, что ли, которые описывали вот эти события жизни Иисуса Христа.

А остальные евангелисты-синоптики, а именно Матфей и Лука, они уже пользовались, в основном, для своих Евангелий вот в этой части, в описании событий жизни Христа, они пользовались Евангелием от Марка. Ну, не на сто процентов. Что-то они, конечно, добавляли. Матфей сам был в ближайшем кругу учеников, что-то он видел своими глазами, Лука, как нам сохранило тоже церковное предание эту весть, многое написал со слов Самой Богородицы, Матери Иисуса Христа.

То есть, у них были дополнительные источники информации. И
всё-таки мы, когда читаем, видим, что в основном, на девяносто процентов вот именно эта история Страстей у Матфея и у Луки повторяет то, что написал Марк, вот с небольшими различиями, на которых я и хотел бы остановиться.

А Иоанн, апостол и евангелист Иоанн Богослов, он в своём характерном стиле, вообще другой подход у него. Он вообще не повторяет то, что сказали другие, старается не повторять то, что написал Марк, и даёт от себя другие детали, которые вот у него одного есть. Причём именно применительно к этой сцене во дворе у первосвященника именно тут Иоанн нам говорит кое-что уникальное, где просто видно, что говорит очевидец, и потому, что он был единственный из всех учеников вхож в этот двор первосвященника, то есть у него были какие-то контакты в Иерусалиме, и с другой стороны, потому что, Иоанн как-то в этот момент в отличие от всех учеников, которыми овладел вот этот панический страх, в отличие от Петра, которым панический страх не овладел, но который тоже подвергся вот этой внутренней атаке сил тьмы, Иоанн, видимо, сохранил ясное зрение на происходящее. И мы знаем, что он даже ко Кресту Христову пришёл, Иоанн, вместе с Богородицей, и там уж он был из всех учеников единственный. Даже и Пётр не посмел к этому Кресту прийти. А Иоанн пришёл. И вот он нам тоже даёт некоторые детали, которые мы с вами прочтём.

Но давайте сейчас начнём с Евангелия от Матфея. В двадцать шестой главе Евангелия от Матфея излагается вот эта история Страстей. Хочу обратить ваше внимание вот на какие слова. В шестьдесят третьем стихе говорит Матфей, на суде. "Когда первосвященник..." Двадцать шестая главная Евангелия от Матфея, шестьдесят третий стих.

"Первосвященник сказал: заклинаю Тебя Богом Живым, скажи нам: Ты ли Христос, Сын Божий?" Вот хочу остановиться именно при чтении этого момента на объяснении того, что же произошло между Каиафой и Иисусом Христом. Эти слова, "заклинаю Тебя Богом Живым", они из уст первосвященника даже как-то, я бы сказал, странно звучат, потому что перед ним стоит Человек, подозреваемый в преступлении против Бога. Ему, там, инкриминировали, что Он Храм хочет разрушить, Ему инкриминировали, что Он какие-то другие учения проповедует и соблазняет народ. В общем, странно такому человеку говорить "заклинаю Тебя Богом Живым". В первосвященник это говорит. Почему?

Ответ на самом деле очень просто. Когда он говорит, он говорит эту ритуальную фразу, которая, как бы, переводит то, что происходит на этой сцене, из, ну, уровня обычной разборки между людьми на уровень чего-то, что происходит перед самим Лицом Божиим. Первосвященник, как бы, вот, взывает к Богу: вот что перед Тобой здесь происходит. И в этой ситуации Христос дальше хранить Своё молчание, как там сказано: "агнец перед стригущими его безгласен", Христос не может. Христос должен на этот прямой вопрос дать прямой ответ.

И мы можем удивиться: почему должен? Христу много раз задавали прямые вопросы. Например, вот мы с вами прочли. Ему задали прямой вопрос: "Давать нам подать кесарю или не давать? Да или нет?" Казалось бы, куда уже прямее вопрос. Христос на него отвечает в Своём характерном стиле: "Дайте кесарю кесарево, а Богу Богово". Что это - да или нет? Это, на самом деле вот что-то глубже, чем просто "да" или "нет".

Я вам говорил, когда мы читали этот момент и во многих других моментах, что Христос не просто не даёт прямых ответов людям. Не просто потому, что Он такой вот уклончивый. Нет, конечно. Просто потому, что люди задают, как правило, вопросы глупые, а Христос им отвечает всегда глубоко, Он всегда Своим ответом за этим глупым вопросом умный вопрос видит, тот вопрос, который живёт в их душах, их настоящую проблему, этих людей спрашивающих. И Он на эту настоящую проблему даёт ответ. И здесь, если говорить вот об этом, о том, давать ли подать кесарю или не давать, то проблема же у них, у иудеев, не с кесарем совсем.

В том-то и дело, что у них не с Римом проблема. У них проблема с Богом. Вот это всё в Храме происходит. И Христос вот эту вот, как бы, трагичность и комичность одновременно происходящего не видит, что, видит, а они не видят, что это народ Божий Его спрашивает о кесаре. Да? Ну, народ Божий Его не о Боге спрашивает в Храме, посвящённом этому Богу, а о кесаре. Для него кесарь - это главное. Вот понимаете? Он на это им даёт. А о Боге-то вы забыли, - вот что Он им этим вопросом, этим ответом хочет сказать. Вот так Он всегда отвечает людям, потому что вопросы людские, они, так сказать, вы знаете, ну не может же Христос на глупый вопрос дать тоже глупый ответ: да или нет. Правда? Он сначала повернёт этот вопрос так, чтобы он стал настоящим, а потом уже на него даёт ответ, тоже настоящий.

А здесь нет. Здесь не так. Здесь Христос даёт прямой ответ: "Да. Или вот Я есмь, это вот Эго эйми". Почему? Этому первосвященнику, который, как Он прекрасно понимает, Христос, не зря так спрашивает. Первосвященник так спрашивает с провокационными целями, чтобы вынудить Христа напрямую ответить. И Христос ему даёт прямой ответ. Почему? Вот здесь мы возвращаемся к фигуре сатаны. Единственный, кто понимает, что для того, чтобы получить материал к обвинению Христа, надо именно вот так вопрос Ему задать, - это вот именно сатана, незримо присутствующий здесь внутри души первосвященника Каиафы. Он ему передаёт необычайную хитрость и необычайный ум и понимание того, что происходит. И за счёт этого только, за счёт вот этой сатанинской хитрости первосвященник понимает, что если задать Иисусу вопрос вот так: "Заклинаю Тебя Богом Живым, скажи, Ты ли Мессия, Ты ли Христос, Сын Божий?", - то Он ответит-таки, Христос, конкретное "да" и тем самым даст материал однозначный к тому, чтобы произнести Ему приговор. Вот этот удивительный "ум" в кавычках, вот эта хитрость дьявольская, она у Каиафы не от человека.

Мы особенно это ярко видим тогда, когда начинается суд у Пилата. Мы с вами к вот этому вот перейдём вот в  следующие разы. Пилат не мальчик отнюдь. Это римский чиновник высокого уровня, человек, который во всех этих бюрократических хитростях, которые ему в каждый момент угрожают либо просто снятием с должности, либо просто даже казнью, потому что тогдашние римские кесари, они не затруднялись с тем, чтобы послать на смерть какого-то своего чиновника, который им не угодил. Вот Пилат, который в этой жёсткой обстановке провёл, можно сказать, всю свою сознательную жизнь, его этот Каиафа обводит вокруг пальца как мальчика просто. Понимаете? Пилат однозначно не хочет Христа приговаривать, а Каиафа его ставит в такие условия, что он вынужден, Пилат, произнести приговор. То есть, понятно, что Каиафа видит, знает слабости Пилата, знает, как надо, на какой кобыле тут подъехать, чтобы добиться желаемого результата. И добивается. Откуда этот вот ум, откуда этот вот умение переиграть на этой доске, где Пилат мастер тоже, умение переиграть Пилата? Вот отсюда. От дьявола.

Я когда читал слова Христа, адресованные Пилату, что "более вины на том, кто предал Меня тебе", я поначалу думал, что это Он об Иуде говорит. Ну, Иуда - предатель. Мы так привыкли. Потом понял - нет. Что Иуда - это пешка в этой игре, а Каиафа - это ферзь. Вот  о Каиафе Христос говорит: "кто предал Его Пилату". Вот. Поэтому ещё раз вот в этой сцене, дьявол, как бы, вот, если говорить языком этого фильма, Страсти Христовы, где дьявол изображён просто вот как конкретная видимая фигура, вот в этой сцене он присутствует не как видимая фигура, а как невидимая. Внутри первосвященника.

И вот Христос на этот вопрос, понимаете, Он, Он может на вопросы, задаваемые Ему людьми, отвечать вот так, более полно, но не прямо. А на вопрос, задаваемый Ему самим сатаной: "Ты скажи передо мной, противоречащим, сатана с еврейского - это противоречащий, и перед Богом, Твоим Отцом, Ты мне скажи: Ты Его Сын или не Его?" И Христос не может в этой ситуации ничего сказать, кроме "Да, Я Его Сын". Иначе это вот было бы уже как отречение. Понимаете?

Осознанно совершенно Его сатана устами Каиафы ставит в эту ситуацию, когда Христос должен Сам принять решение. Сам. Он принимает решение - даст материал, чтобы Его казнить? Или нет? И Он принимает решение - да. Он принимает решение пожертвовать Своею жизнью. Это решение именно Самого Христа - так ответить. Он говорит об этом Сам, что вот жизнь Мою Я отдаю Сам. Меня никто не заставляет её отдать. Имею власть отдать её и имею власть принять её назад. Принять назад - это уже Он говорит о Своём Воскресении.

Но здесь, в этой ситуации Он имеет власть Свою жизнь отдать. И этими словами Он её отдаёт, потому что после этого Его дальнейшая судьба уже решена. И поэтому Он говорит в Евангелии от Матфея то же, что я прочёл вам только что из Евангелия от Марка, но с одной маленькой добавкой. Вот шестьдесят четвёртый стих Евангелия от Матфея: "Иисус говорит ему: ты сказал. Даже сказываю вам: отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную Силы и грядущего на облаках небесных".

Про этого Сына Человеческого, сидящего одесную Силы, мы с вами и в Марке тоже прочитали. Только там нет одного слова, которое есть здесь - "отныне". Почему "отныне"? Что оно означает? Ведь когда мы читаем про этого Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных, мы, естественно, вспоминаем, а где Христос уже это говорил. Он говорил об этом буквально одной-двумя главами раньше, в Евангелии от Марка, в так называемом Малом Апокалипсисе, когда Он рассказывает о вот этом будущем времени, о времени конца мира, Второго Пришествия, Страшного Суда, называйте как хотите, и вот там, в этом будущем времени будет вот это - Сын Человеческий, грядущий на облаках небесных.

То есть, это ещё в будущем, и, в будущем, как мы сегодня видим,  достаточно далёком. Прошло две тысячи лет уже, и пока ещё это не совершилось. Почему же Христос говорит "отныне"? Потому что да, на земле это ещё не совершилось. Но это совершилось на небесах. И мы с вами может подумать, что это совершилось на небесах изначально, потому что да, таков Замысел Бога о судьбах рода человеческого, чтобы спасти рода человеческий через Жертву Бога в лице вот Иисуса Христа. Это Сам Бог жертвует Собой в лице Иисуса Христа.

Этот Замысел, он действительно от века существует, и можно было бы подумать, что вот поэтому то, о чём здесь говорится, " Сын Человеческий, сидящий одесную Силы и грядущий на облаках небесный", - так это от века и предопределено. И вот когда мы читаем слово "отныне", мы видим, что даже в Вечности, там, где Бог находится, это не предопределено. И Там совершаются какие-то события, в этой Вечности. Вечность не статична, Вечность тоже динамична, как наша земная жизнь. Но в Вечности события, они конечно, другие, не такие, как у нас здесь. И вот одно из событий, происходящих в Вечности - это вот эти слова Иисуса Христа, где Он свидетельствует перед сатаной: "Я Сын Божий". Свидетельствует ценой своей жизни.

Это решение. И вот это "отныне" - это, то есть от этого момента, от данного момента, - здесь имеется в виду этот момент не вот этот на земле в Иерусалиме тринадцатого нисана какого-то, мы даже не знаем в точности, какого года, а это в Вечности отныне. С этого момента Замысел Божий, он, как бы, скреплён печатью, и Христос, Он ставит Свою печать Своим действием, Своим решением. Это большой, крупный этап. Крупный этап Замысла Божия о людях. Если так можно выразиться, какой-то такой большой поворот этой реки. Вот мы с вами, знаем с вами, что вот Волга, она течёт поначалу на восток, ну, она так, виляет, конечно, но в основном течёт на восток. И вот вдруг она где-то там в районе Иванова поворачивает на юг. Резко. Вот это вот такой поворот, большой поворот Пути Божьего в мире, Замысла Божьего о мире.

Но я вам хочу сказать, что наряду с этим большим поворотом есть повороты небольшие. И в этих поворотах мы с вами можем принять участие. Мы с вами в какие-то моменты вот даже вот так, как Христос, свидетельствуя о своей верности Богу, свою, маленькую печатку, но ставим на определённой, на определённой веточке Замысла Божьего о мире. Или не ставим. У нас тоже бывают в нашей жизни такие моменты.

Ну, я, вот, например, мне вспоминаются рассказы о том, как Отца Александра Меня вызывали на допросы в КГБ и как он должен был каждый раз на каждом таком допросе, с одной стороны, не дать материал для того, чтобы его просто тут же посадить, а с другой стороны - засвидетельствовать свою верность Богу. Вот эта вот непростая задача, которая, я понимаю, совершалась этим замечательным человеком на предельном напряжении всех его внутренних сил. И вот это-то действие, совершённое на максимуме его человеческой и не только человеческой энергетики, оно-то и было та печать, которая была поставлена на этом небольшом этапе Замысла Божия. О ком? О нём самом? Да. О всей нашей стране России? Тоже. А может быть, даже обо всём человечестве, потому что то, что связано с именем Отца Александра Меня, значимость этого всего, она, конечно, ещё не открылась. Это должны пройти ещё десятилетия, а может, и столетия, чтобы всю полноту, так сказать, мы, люди, осознали. Вот.

Вот оцените этот момент. Это кульминация. На этой сцене, если так можно выразиться, происходит вот это кульминационное действие. Христос говорит: "Да! Я есмь!"

Давайте я, значит, тогда уже продолжу по Марку, прежде чем перейти к чтению других моментов, продолжу по Марку, что говорит дальше первосвященник.

"Он разодрал одежды свои и сказал: Он богохульствует! На что ещё нам свидетелей? Вот, вы слышали богохульство Его!"

Ну, во-первых, хочу сказать: то, что он разодрал одежды свои, вы не подумайте, ради Бога, что это какой-то эмоциональный акт. Этот Каиафа, к тому же ещё будучи вот таким зомбированным в данный момент сатаной человеком, действует абсолютно холодно, с холодным чётким разумом, характерным для сатаны именно холодом разума. Наш человеческий разум таким холодным, как разум сатаны, даже и не бывает вообще. В нас всегда говорят эмоции, даже когда мы, вот, там, действуем, хотим действовать в холодном разуме. И вот Данте в своей Божественной комедии не зря оценил вот эту сторону дьявола - его холод и поместил его в центре холода, в центре ледяного озера Коцит в аду.

Вот этот Каиафа, он действует абсолютно холодно и чётко, ни о каких эмоциях тут речи быть не может. Он раздирает одежды свои, потому что это ритуальный жест, предписанный, ну, он не столько даже Пятикнижием Моисеевым предписан, сколько последующим развитием, которое потом уже, много спустя, было отражено в Талмуде развитием вот этого вот иудейского богословия того времени, что да, когда вот слышит человек богохульство, он должен, как бы, разодрать на себе свои одежды. Ещё там много чего, там: побивать камнями и так далее, и так далее. То есть, он, как бы, тем самым совершает некое ритуальное действие.

А давайте себя спросим всё-таки: а где же здесь богохульство? Вот сказал Христос то, что мы с вами слышали. Так возникает вопрос. Его спросил сам первосвященник: Ты ли Христос, Сын Божий? Ты ли Мессия? Значит, если задаётся вопрос, то, наверно, предполагается, что на него возможен и такой ответ, и такой ответ. И ответ "да", и ответ "нет". Иначе зачем задавать вопрос, если предопределён на него ответ?

Действительно, это так. Действительно, если себе вообразить, что вот явился Мессия, Которого ожидали евреи, Его, в том виде, в котором они Его ожидали. И вот первосвященник еврейский Ему задаёт этот вопрос: Ты ли Мессия? И тот Мессия, Истинный, ответит да. Ну вот, всё замечательно. Ведь, наверно, евреи этого и хотели, этого и ждали. Почему же этот ответ "да" здесь священник воспринимает как богохульство?

Я думаю, потому, что Христос не просто ответил "да", а Христос ответил "Я есмь", вот это" Эго эйми", то, что имеет право произносить, в понимании иудейских богословов того времени, только Бог Сам Израилев лично. Эти слова человеческие уста не имеют права произносить о себе.

И здесь, за этим, за тем, что вот это богохульство, отражается, на самом деле, ограниченность понимания иудеями и Бога своего Израилева, и Мессии. Для них Мессия - это, конечно, замечательно. Мессия - это вот, это просто предел мечтаний. Это Спаситель Израиля. Но сказать, что Мессия - это Бог? Вот это есть богохульство для евреев того времени. Мессия всё-таки при всех Своих замечательных качествах, при том, что Он Посланник Божий, Он всего лишь Человек.

А Бог - это Бог. Он Один. С Ним равнять никого нельзя. И соединять Бога с Человеком, пусть даже с Мессией - это богохульство в глазах евреев того времени.

То есть, за этим словом "богохульство" есть серьёзное богословское содержание, и мы с вами сегодня, две тысячи лет спустя после Христа, будучи Христианами, там, если так можно выразиться, выражаясь языком советского времени, "будучи, так сказать, либо большевиками, либо беспартийными большевиками". То есть, я считаю, что здесь есть христиане, здесь, в этой аудитории, так сказать, как бы, формально утверждённые, то есть крещёные, а есть христиане, вот которые, как говорят, что беспартийные большевики. Хотя и не крещены, но в сущности своей вот тоже хотя и беспартийные, но христиане. Иначе бы что бы здесь сидели? Вот.

Вот мы все с вами сегодня, и партийные, и беспартийные христиане, мы понимаем, что неверно это, это принципиальная ошибка, это принципиальное ограничение Бога - считать, что Он с человеком не может соединиться, что Бог и человек так удалены друг от друга, что даже с Мессией Бог не может соединиться. Это ошибка, это умаление Бога - считать, что это невозможно. Вот это принципиальное расхождение между иудаизмом и христианством. Бог и человек разделены непроходимой стеной или возможно соединение между ними? И должен вам сказать, что мусульманская религия, которая родилась через шесть веков после христианства, как она ни странно, хотя она признаёт Христа, хотя она говорит о том, что Он замечательный, пророк, Евангелие признаёт, Пятикнижие Моисеево признаёт, всё это признаётся мусульманством. Но на этот вопрос мусульмане отвечают в точности так, как иудеи: нет! Бог сам по себе, человек сам по себе. Пророк Мухаммед человек, только человек. Посланник Божий. Да, через него говорит Бог. Но это только человек. Никакое соединение Бога с человеком невозможно.

И вы знаете,  этой точки зрения когда мы, христиане, читаем Библию, у нас возникает удивлённый вопрос: ну, люди, которые так считают, какое содержание они вкладывают в слова о том, что и иудеи, и мусульмане, и христиане все вместе принимают как своё Священное Писание, Первую же главу Книги Бытия: "Бог создал человека по образу Своему и подобию Своему". Но что за этим стоит, если говорить о том, что Бог и человек вот такой непроходимой стеной разделены и соединиться не могут? Тогда как это понимать?

То есть, христиане это понимают очень конкретно: этот образ и подобие в нас - это вот Тот Самый Христос, Который живёт глубоко в нашей душе и Которого мы сами или Его и не знаем, или Его и не выпускаем, как бы, в нашу ежедневную жизнь, а Он всё равно живёт в нас. И как это заметил один замечательный богослов третьего века, "душа человеческая по природе христианка", потому что вот в ней Бог вот в виде вот этого, если так можно выразиться, непроявленного ещё Христа живёт. Так устроен человек. Это мы по природе таковы.

Понимаете, как говорит христианство? Мы не только по своей  природе не отделены непроходимой стеной от Бога. Мы по своей природе с Ним именно что соединены неразрывной какой-то вот нитью, которая, правда, да находится далеко за поверхностью вот этой нашей ежедневной жизни. Она находится в глубинах нашей души. И это примерно так, как вот представьте себе: вот океан. Ну, можем мы плыть по его поверхности. А вот Марианская впадина. Ну, и если даже что-то такое находится там, глубоко, на этой глубине, чрезвычайно важное для нас, какие-нибудь россыпи бриллиантов и золота, так это на глубине одиннадцати километров. Как нам туда нырнуть? Понимаете?

Вот это наша проблема - как нам добраться до этих залежей, находящихся в Марианской впадине нашей души. Но это не значит, что их нет. Понимаете? Они есть, Бог там живёт., в этой глубине нашей души. Как говорил Майстер Экхарт, которого я цитировал на прошлой неделе, правда вот, не во вторник, а в среду, по-моему. Он говорил о том, что в глубине нашей души, в молчании, там, куда нам самим нет доступа, нашему сознанию, там Он рождается, Христос. Это сказано в проповеди Майстера Экхарта на Рождество, сказанной примерно семьсот пятьдесят лет назад. Вот.

Вот хотел обязательно это сказать, потому что богословское напряжение этого момента, этого разговора Христа с первосвященником - это ещё и разговор христиан с иудеями вот здесь происходит о Боге, человеке и их взаимном соотношении.

Я хочу ещё сказать: это голубая мечта дьявола - чтобы Бог с человеком были вот такой непроходимой стеной разделены. Он за это борется. Мы когда читаем Книгу Иова, мы видим, что там дьявол ради того и старается, чтобы показать Богу, что даже самые праведные люди, они на самом
деле-то мало что общего с Богом имеют. Они о себе любимых думают, а не о Нём. Вот. Вот это, вот это - разделить людей с Богом - это есть работа дьявола в мире.

И я должен вам сказать, что я, ей-богу, ничего не хочу сказать плохого, вот, упаси Господи, ни о религии Моисеевой, ни об иудаизме современном. Но мы часто, желая сделать доброе, делаем дурное. Как говорится, путь в ад вымощен благими намерениями. Вот из самых благих намерений, может быть, - возвысить Образ Божий, избежать вот этой фамильярности с Богом, которой мы тоже, конечно, часто грешим, они, современные иудаисты, начинают делать вот эту работу дьявола в мире - разделять Бога и человека непроходимой пропастью. Этого ни в коем случае нельзя.

Ну и вот, я хочу, поскольку времени осталось немного, хочу сказать о второй части того, что мы прочли, - об истории Петра. Об истории так называемого отречения Петра. Говорил вам уже об этом, что это не отречение. Пётр столкнулся с силами тьмы, для которых двенадцати легионов Ангелов может не хватить, чтобы эту тьму побороть. Это вот эти дьявольские силы. Дьявол чрезвычайно силён в нашем мире. Так силён, что его даже называют князе мира сего. И вот в другом Евангелии, в сцене искушения Христа, там дьявол говорит Христу: "Вот видишь, вот все эти царства мира? Они все отданы мне. Я над ними хозяин".

И вот вы понимаете, что, столкнувшись с этой превосходящей силой, которая к тому же действует не вовне, через вот этих людей, которые с дрекольем и мечами пришли в Гефсиманию арестовывать Христа. Они внутри Петра действует, эта сила. Что он может ей противопоставить? Он вынужден отступить, как солдат, столкнувшийся с превосходящими силами противника. Но это не отречение. Я бы не назвал это отречением, потому что он отступает на время.

Во-первых, мы читаем просто о том, в Евангелии от Иоанна, в конце его, в двадцать первой главе мы читаем о том, что Христос Петра простил и, если так можно выразиться, ещё раз подтвердил ему его полномочия. Уже после всего этого, после этого как бы отречения Христос сказал Петру ещё раз то, что сказал до отречения: "Паси овец Моих. То есть, да, ты - тот Камень, на котором Я созижду Церковь Мою".

Пётр, может быть, думал: "Ну какой я после этого Камень, если я от Учителя вот таким образом отрёкся?" А ему Христос Сам сказал: "Ты - Камень. Всё-таки ты и после этого Камень".

Мы, конечно, это понимая, уже начинаем тоже для себя делать вывод, что нет, всё-таки это не отречение. И всё-таки не нужно, как говорится, путать и ставить на одну доску Петра и Иуду. И ни о каком предательстве Петра здесь тоже, конечно, речи не идёт.

Слабость - да, это так. Слабость, связанная с чем? Вы знаете, здесь есть один момент, которого нет у синоптиков, но о котором говорит евангелист Иоанн. Он вот как говорит в двадцать шестом стихе восемнадцатой главы Евангелия от Иоанна: "Один из рабов первосвященнических, родственник того, которому Пётр отсёк ухо", - помните, Пётр же вытащил меч там, в Гефсимании, и отсёк ухо рабу первосвященническому? Ну, тот раб, наверно, лечиться пошёл, а его родственник здесь, с ним, с Петром рядом. Он ему говорит: "Не я ли видел тебя  Ним в саду?" Представляете? Тут уже, как бы, разговор переходит несколько на другой уровень. Одно дело, если Пётр понимает: ну, он
скажет: "Ну да, я ученик Этого Человека. Что хотите - то со мной и делайте. Хотите - вяжите, хотите - тащите с Ним на суд".

А тут речь идёт о том что его узнают как человека, который поднял меч и отрубил ухо. То есть, тут могут быть последствия совершенно другого уровня. Тут могут прямо тут же во дворе его родственники вот этого самого раба, на которого он поднял меч, они тут же могут что-нибудь поднять на него и забить до смерти. Тем более, вы понимаете, ситуация вся эта идёт под знаком этой власти тьмы.

Вот Пётр это ощущает. Он, мне кажется, робеет ещё и поэтому, что он чувствует за собой некую вину. Ну да, поднял меч. а ему Сам Христос сказал, помните, там. в саду: "Не надо поднимать меч. Поднявший меч мечом погибнет". Вот это тоже одно из обстоятельств, которые способствуют вот этой слабости Петра, что нет в нём вот этого твёрдого основания душевного, на которое он может опереться.

Ну, и в заключение вот об этой истории как бы отречения Петра: "Выйдя вон, плакал Пётр". Ну, замечательно. Всё понятно. Плакал, потому что увидел себя в настоящем свете, как и с нами, наверно, бывает в жизни тоже. Мы о себе имеем одно мнение, а вот когда вот в какую-то ситуацию мы попали и мы видим самих себя действующими в этой ситуации, мы можем просто с ужасом увидеть, что, а я совсем не такой, каким я себя представлял. Может быть, кстати, лучше тоже. А может быть, и хуже. Вот. Вот от этого плакал. От, от этого, так сказать, шока. От того, что он увидел самого себя.

Но вот в Евангелии от Матфея, которое мы читаем, есть ещё одно словечко: "Выйдя вон, плакал горько". Это слово "горько", оно неправильное. Неправильный перевод. Правильный перевод такой: "Он плакал, упав ниц, то есть пав на лицо своё". Вот возникает вопрос: вот что он пал на лицо своё? Перед кем он пал на лицо своё? Ответ очень простой: он пал на лицо своё перед Богом. Он пал на лицо своё так, как мытарь, о котором рассказывает Христос в одной из Своих притч, каясь в церкви, пал на лицо своё перед Богом и ушёл оправданный, как говорит Христос. Так вот так же и Пётр в этой сцене. Эта сцена - всё, конец истории отречения, или, может быть, точнее, отступления и начало истории наступления, которая начинается покаянием. Вот это вот "плакал, пав ниц" - вот это вот зрелище кающегося человека.

И вот мы с вами тоже давайте для себя, как говорится, на примере Петра этот вывод сделаем, что, как бы далеко мы ни отступили, а Пётр отступил далеко, сказав, что не знает своего драгоценного Учителя, оказавшись, отказавшись от знакомства с Ним. Вот мы тоже, как бы мы далеко ни отступили в этой жизни, когда мы начинаем каяться, пав ниц на лицо своё перед Богом, с этого момента начинается наше отступление, наступление, потому что по слову Господа, кающемуся будет отпущено всё, все грехи. Любые. Всё будет отпущено кающемуся. И вот этот вывод если мы сделаем из истории Петра, не вывод о слабости человека, о том вот, если Пётр, там отрёкся, то что же мы-то, что ж с нас взять, а вывод о том, что даже вот такие отступления далёкие, как у Петра, прощаются кающемуся, как простил Петру Сам Христос, - то вот это будет правильный вывод из истории Петра.

Пожалуйста, на сегодня всё. Если есть какие-то вопросы, высказывания - милости просим.