Борис Балтер.
Лекции по Евангелию от Марка. Лекция 18. Глава 7. Стихи 1 — 23.
Мы
сегодня с вами прочтём половину седьмой главы Евангелия от Марка. Это по форме
своей такая очередная, одна из многочисленных дискуссий Христа с фарисеями. Как
всегда это бывает, дискуссия по поводу соблюдения обрядов, которым фарисеи
придавали самодовлеющее значение. Я
хотел бы подчеркнуть, что вот то, что мы сегодня прочтём, оно, может быть, не
очень очевидным образом, но связано с тем, что было в предыдущей шестой главе.
Вы если помните, в предыдущей шестой главе, у нас там было два чуда. Первое —
это чудо умножения хлебов, второе — это чудо хождения Христа по водам. И я вот
вам говорил о том, что оба эти чуда, они тоже не случайно-то вместе поставлены
не только хронологически. Они имеют определённую внутреннюю связь. Внутренняя
связь этих чудес в том, что они являют власть Духа над материей, что Христос,
вот Он повелевает материей, сначала окультуренной материей, хлебом, который
является плодом человеческого труда, а потом и такой, как бы, дикой материей,
вот водами бушующими. Повелевает материей через её духовную сторону, которая
нам, обычным, невидима, на которую мы воздействовать не умеем, и поэтому мы
воздействуем на материю такими материальными же техническими средствами. А
есть у материи всё-таки и вот такая, как бы, духовная грань, духовная ипостась,
говоря богословской терминологией. И вот это-то соединение, непростое часто,
духовной и материальной ипостасей, оно и лежит в основе той дискуссии, которая
здесь разворачивается, в начале седьмой главы, потому что, хотя и Христос, и
Его противники фарисеи, они понимают, что вот в той теме очищения, омовения, о
которой здесь идёт речь, соединены вот материальная и духовная ипостась,
омовение как такая как бы, гигиеническая процедура и омовение как некая
символическая процедура, омовение тела, плоти и омовение духовное. Это понимают
и фарисеи, и, естественно, Христос. Но оказывается, что вот то, что фарисеи это
понимают, совершенно не мешает им очень резко перегибать палку в другую
сторону, в сторону чисто материальную, чисто обрядовую. Вот
через это, через тему какого-то вот такого сплава материального и духовного во
всём, что имеет отношение к религии, через этот пункт соединяется седьмая глава
с предыдущей шестой. Хочу
вам ещё сказать, что вот в христианстве есть такой, как бы, главный символ
соединения материи и Духа. Это Евхаристия, Причастие. В том кусочке хлеба и
глотке вина, которые получают причастники, в нём явлено соединение материи и
Духа. Поэтому-то и говорят христиане, что вот в этом кусочке хлеба и глотка,
глотке вина, с одной стороны, конечно, там хлеб и вино, а с другой стороны там
Плоть и Кровь Христовы. И эти слова, они вот, сами по себе эти слова, они нам
говорят о том, что соединение вот это таинственное материи и Духа в религии,
оно открывается только через веру, только тому человеку, у которого вот вера
открыла глаза, чтобы это видеть. Потому что неверующий человек, и вот я могу
сказать о самом, самом себе, я тоже через это прошёл, неверующий человек, он
вот эти вот слова о соединении в Причастии хлеба и вина с Плотью и Кровью
Христовой, то есть вот такой, как бы, материальной, привычной нам земной
стороны и вот этой небесной стороны, вот неверующий человек это воспринимает
как, ну, такую красивую метафору. Ну, мало ли, там. Вон, мировая литература
полна красивых метафор. Вот ещё одна красивая метафора. А
для верующего человека открывается, что это не метафора, что через эти слова
является, открывается нам, людям, что-то очень важное, что даже не только вот
имеет отношение к Причастию, то есть к церковному вот этому вот Таинству
Причастия, а имеет отношение вообще к тому, как устроена вся Вселенная. Есть
такой замечательный французский католический богослов, учёный Тейяр де Шарден.
Он вообще видел всю нашу Вселенную как нечто вот имеющее и духовную, и
материальную грань, и в центре вот этой духовно-материальной структуры, которую
мы называем Вселенной, в её центре он видит вот эту вот Евхаристию, Причастие,
Гостию, как это называют католики. Конечно,
опять же, чтобы его понять, это тоже нужна определённая подготовка, нужна вера
и нужно какое-то знакомство с его системой идей. Но, во всяком случае, сам этот
образ, что Причастие, Евхаристия — это не просто вот что у нас в храме
происходит, а это что-то, что вселенскую роль играет, что в центре всего
мироздания находится, вот это соединение Духа и материи. Это вот вы себе как-то
так пометьте. Должен
вам сказать, что если вот упростить эту идею вот до того, что я сказал, так не
нужно даже никакого Тейяра де Шардена. Это сказано прямо в первых строках
Библии, что Бог вот так сотворил Вселенную нашу. Он её не сотворил как чисто
материальную структуру. Это и, Бог — Дух, для Него это как-то было бы странно —
творить чисто материальные структуры, лишённые всякого духовного измерения.
Конечно же, во Вселенной, сотворённой Богом, есть и материальное, и духовное
измерение. Но как они сочетаются? И какое поведение требуется от нас, чтобы
быть, ну, как бы, достойными, быть на высоте вот этого Божьего творения? Это
вопрос достаточно деликатный, и вот эта глава, она показывает, насколько он
деликатный, этот вопрос. Люди учёные, люди умные, люди благонамеренные,
фарисеи, книжники, они вот, оказывается, этот вопрос понимали неправильно. Давайте
теперь мы прочтём прямо весь этот кусок, а потом будем его разбирать строка за
строкой. «Собрались
к Нему фарисеи и некоторые из книжников пришедшие из Иерусалима, и, увидев
некоторых из учеников Его, евших хлеб нечистыми, то есть неумытыми, руками,
укоряли. Ибо фарисеи и все иудеи, держась предания старцев, не едят, не умыв
тщательно рук, и, придя с торга, не едят, не омывшись. Есть и многое другое,
чего они приняли держаться: наблюдать омовение чаш, кружек, котлов, скамей. Потом
спрашивают Его фарисеи и книжники: зачем ученики Твои не поступают по преданию
старцев, но неумытыми руками едят хлеб? Он
сказал им в ответ: хорошо пророчествовал о вас, лицемерах, Исаия, как написано:
«люди сии чтут Меня устами, сердце же их далеко отстоит от Меня. Но тщетно чтут
Меня, уча учениям, заповедям человеческим». Ибо вы, оставив заповедь Божию,
держитесь предания человеческого, омовения кружек и чаш, и делаете многое, сему
подобное. И
сказал им: хорошо ли, что вы отменяете заповедь Божию, чтобы соблюсти своё
предание? Ибо Моисей сказал: «почитай отца своего и мать свою»; и: «злословящий
отца или мать смертью да умрёт». А вы говорите: «кто скажет отцу или матери:
«корван» (то есть дар Богу) то, чем бы ты от меня пользовался», тому вы уже
попускаете ничего не делать для отца своего или матери своей, устраняя слово
Божие преданием вашим, которое вы установили; и делаете многое сему подобное. И,
призвав весть народ, сказал им: слушайте меня все и разумейте: ничто, входящее
в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то
оскверняет человека. Если кто имеет уши слышать, да слышит! И
когда Он от народа вошёл в дом, ученики спросили Его о притче. Он сказал им: неужели
и вы так непонятливы? Неужели не разумеете, что ничто, извне входящее в
человека, не может осквернить его, потому что не в сердце его входит, а в
чрево, и выходит вон, чем очищается всякая пища. Далее
сказал: исходящее из человека оскверняет человека, ибо изнутри, из сердца
человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства,
кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око,
богохульство, гордость, безумство, - всё это зло изнутри исходит и оскверняет
человека». Вот
теперь давайте мы с вами вернёмся к началу этой главы и разберём её, разберём
по стихам. Вот
здесь сказано, что ученики ели хлеб нечистыми, то есть неумытыми руками. Ну, мы
с вами понимаем, мы сами, наверно, это своим детям много раз говорили, там: «Ванечка
или Танечка, помой руки перед едой». Для нас это что-то такое, что мы сами от
своих родителей получили. Да? У нас же даже, наверно, в голове-то не происходит
каких-то сложных мыслительных процессов, что вот, там, микробы, можно
заразиться, там, и так далее, и так далее. Это просто для нас тоже своего рода
ритуал, своего рода обычай. Но мы его видим в таком гигиеническом ключе, число
материальном: помой руки, потому что на руках всякая дрянь, там, микробы и так
далее, и так далее, вот чтоб не заболеть, инфекцию чтоб какую-то не получить,
помой руки. На
самом-то деле, даже мы когда это говорим, всё это не так просто. Мы, когда моем
руки и когда говорим детям своим помыть руки, мы на самом деле участвуем в
очень древнем ритуале, который изначально имел религиозный смысл. Такое в
жизни-то происходит довольно часто. Вот посмотрите сами. Вот мы, например, ну,
я не знаю, ну, на Новый год когда ёлку, да, ставим — это что? Все ставят — и
атеисты, и верующие, и все участвуют в этом ритуале, имеющем религиозное, конечно,
происхождение. А когда человек, допустим, женится, вот он в ЗАГСе совершает все
эти обряды — это откуда? Тоже все, и атеисты, и верующие совершают. Тоже имеет
религиозную природу. И
так же и омовение рук. Это древний-древний обычай. Он есть не только у иудеев,
в иудаизме, он там и в египетской культуре, и в месопотамской культуре, и даже
вот в культурах, ну, людей, которых мы дикарями сегодня их называем,
первобытные такие племена, и там это есть — элемент именно ритуального омовения
и рук, и тела, и так далее. И
для иудеев — современников Христа это омовение играло в первую очередь роль
ритуальную, а не гигиеническую. Иногда
вот критики Библии современные, такие, материалистически настроенные, говорят:
ну, там вот, всё, что в Библии, - это на самом деле такие чисто практические
вещи установлены, ну, просто они, как бы, обёрнуты в такую религиозную обёртку.
Вот, например, мыть руки, говорят они. Ну мы же тоже моем руки, так сказать,
без всякой, так сказать, религии. Моем, вот потому что чисто, чистота должна
быть. Вот. А это там вот, они придумали, так сказать, какие-то религиозные
обоснования. Или, там, вокруг обрезания есть такая же точка зрения, что это
такой, как бы, гигиенический некий обычай, который вот обёрнут в религиозную
обёртку неизвестно зачем. Это
всё неправильно, потому что для людей, которые все эти обряды первыми
совершали, вот эта материальная сторона, гигиеническая, она была вообще часто
просто невдомёк. Они, там, ни о каких микробах не знали, и, там, причины
болезней совершенно фантастические себе рисовали. Это именно была сторона
религиозная, культовая. И
вот омовение в иудаизме, в иудейском культе играет принципиально важную роль,
потому что омовение — это символ чистоты. Это материальный символ духовной
чистоты. Весь иудейский культ, он весь основан на символах, которые из себя
представляют соединение духовного и материального. Я об этом говорил вот
буквально в прошлую пятницу, что весь Иерусалимский храм и скиния наполнены
этими священными предметами, каждый из которых представляет из себя символ.
Светильник, например. Ну понятно, что нужно освещать, а иначе в этом храме
будет темно совершенно. А символ — конечно, светильник не просто для этого.
Светильник, менора — это символ духовного света, того Света, о Котором
говорится в Евангелии от Иоанна: «В Нём была жизнь, и жизнь была свет
человеков». И
так же с омовением. Стояло специальное такое море так называемое в скинии, в
храме, место, где нужно было омываться в первую очередь священникам перед тем,
как приступать к Богу, приступать к совершению обрядов. Было такое ощущение,
что нельзя приступать к Богу, не омывшись. А
почему? Откуда это берётся? Оттуда берётся, что все понимают, что Бог — это
Дух, и что если приступить к Этому Духу, будучи вот таким, как бы, самому
осквернённым духовно, это означает Этого Духа, Которого мы называем Богом,
оскорбить. А это дело довольно рискованное, и Сам Христос в другом месте
Евангелия говорит о том, что вот про Него, про Христа, можно говорить всякие
критические слова, это не так страшно. «А вот кто, - Он говорит, - а кто скажет
худое слово на Духа Святого, тому не простится никогда, ни в этом веке и ни в
будущем». Вот
так приступить к Этому Духу Святому, будучи духовно нечистым, - это означает
вот так Его оскорбить. Это просто рискованно. Это так воспринимали иудеи
древние. Это идёт от Моисея, потому что Моисей установил вот эту систему
омовений перед богослужением. Он её установил для евреев. Она уходит ещё в
более глубокую древность, то есть, это вообще откуда-то… Человеку
естественно присуще это ощущение, что к Богу нельзя приступать абы как, что к
Нему надо приступать подготовленным. И понятно, что вот это вот омовение тела в
этом море… Ну понятно, что если у человека, как говорится, всё лицо в разводах
грязи, то вроде оно как-то и нехорошо входить в таком виде в храм и начинать
богослужение. А почему, собственно, нехорошо? Почему? Это для нас это грязь, а
для Бога всё хорошо, для Него грязи нет. Это земля, вода. Она ничем не хуже для
Него, чем наше тело. Нет,
это для нас, людей, символ материальный духовной чистоты. Вся религия, и
иудейская, и потом христианская так устроена — как соединение духовного и
материального вот в том, что мы называем символами. Мы,
конечно, это слово «символ» часто понимаем неправильно, упрощённо. Символ как
знак. Вот как кирпич, например, как символ того, что проезжать нельзя. Или,
допустим, красное знамя — символ Советского Союз. Вот такой символ как
обозначение. Вот
когда символ превращается в это, просто в знак, это означает, что он уже умер,
от него осталась только половина вот эта, знак. Но
символ может умереть и другим способом. Он может превратиться в чисто
материальное что-то, в идола. Вот так умирали символы в Древней Греции, когда
они почитали вот этих своих идолов-богов, почитали статуи. И это не только они,
это вообще очень распространено везде, во всём мире. Это как раз то, что евреи
называли язычеством и от чего хотели уйти. Вот символ может и в эту сторону
уклониться тоже. И
здесь мы видим вот в том, что говорили фарисеи Христу, мы видим как раз вот
такое уклонение. То есть, они говорят: «Важно соблюсти обряд, важно соблюсти
вот эту внешнюю материальную сторону». Какой в этом духовный смысл, они, как
бы, этот вопрос вообще не ставят. Они говорят: «Есть предание старцев. Нам это
пришло от предков, от Моисея. Моисей понимал, что, так сказать, в этом
сочетается духовная и материальная сторона, и мы вот просто следуем ему, как бы
под его ответственность это делаем». Оно
и, в общем, не то, что так неправильно совсем. Да, это действительно так, они
взяли это у Моисея. Моисей это установил, именно потому, что прекрасно понимал,
как соединяются в этом омовении духовная и материальная сторона. Но им Христос
здесь говорит: «Вы не прячьтесь за Моисея. Вот это соединение духовного и
материального, которое установил он, вы должны каждый день, люди, обновлять
заново и заново. А как обновлять? А потому что совершать все эти обряды вы
должны не только вашими руками, не только вашими устами. Вы их должны совершать
вашим сердцем, потому что Дух живёт в вашем сердце. И вот тогда, если это
соединяется, то, что происходит в вашем сердце, и то, что происходит вот так
вот внешне, тогда да, тогда всё хорошо. Тогда это единство материального и
духовного, установленное Моисеем, сохраняется». А
как это? Ну, легко себе представить. Вот я омываю руки, ну, не для того, чтобы,
там, избавиться от микробов, а потому что я сам ощущаю необходимость подойти к
Богу чистым. Это
так по-нашему, по-человечески. Мы ведь себя духовно очистить не можем. Мы не
знаем, как. Мы этого не умеем. То есть, просто вот взять так, сделать что-то —
и раз, и ты духовно чист. Так не бывает. И поэтому мы совершаем вот эти обряды
физического омовения для того, чтобы этим самым как-то через вот это
материальное как-то самим до себя достучаться вот в те глубины нашего сердца. А
они тоже при этом как-то таинственным образом очищаются. Я
вообще должен вам сказать, что вот у евреев это омовение, которое здесь имеется
в виду, оно совершалось совершенно иначе, чем мы вот с вами моем рук мылом. Это
была специальная последовательность жестов. Сначала, значит, полить сверху на
пальцы, потом потереть вот так, потом полить вот так, чтобы стекло с пальцев То
есть, определённый ритуал. И тогда считалось — да, руки омыты. Тут не в том
дело было, что с них смыты микробы. Тут дело было в том, что человек совершая
этот обряд, правильно совершая, чувствовал в своём сердце некое облегчение,
некое возвышение. Понимаете? Вот так. Эти обряды, они для этого, главным
образом предназначены, чтобы в сердце человеческом через обряд какое-то
изменение произошло, а не для того, чтобы микробов смыть. Ну,
вот, так сказать, несколько слов об этом. Но ещё раз хочу вам сказать, что всё
то, что говорят фарисеи Христу и что Он им возражает, - это есть отражение
того, что это тонкое очень, деликатное единство духа и материи стало
разрушаться к тому времени. У Моисея это было, а к тому времени оно стало
разрушаться. Символ как единство, соединение, это само слово «символ» вот это
значит, оно стало разрушаться, и осталась от него только эта обрядовая,
ритуальная, материальная, формальная часть. И
вы знаете, за это как-то так особо ругать этих древних евреев не приходится,
потому что вообще это естественный процесс, который происходит с символом,
вообще с религией. Символ, религия — это нечто живое, так же, как наше тело
живое. Если бы оно, наше тело, не обновлялось каждый день за счёт питания,
дыхания и так далее, и так далее, то мы бы, там, не семьдесят лет жили, а мы бы
на следующий день умерли. Вот. А мы, как вы знаете, мы и так умираем, тем не
менее, несмотря на это обновление. Вот. А
символ, также он живёт долго, но может умирать. Вот здесь мы видим зрелище
умирающего символа, символа, который превратился в идола. Идола, то есть, то
есть какого-то истукана, которому поклоняются. Да, вот надо омыть руки, сделать
то, сделать это, субботу соблюсти, там, в храм вот такого-то барашка принести.
И всё. И дальше за этим ничего не стоит. Это смерть символа. Бывает, конечно, и
другая форма смерти символа, обратная, когда символ превращается, вот это
единство материального и духовного, когда это превращается в такой как бы
чистый дух, как бы чистое слово. Вот оно вроде бы хорошо. Вы
знаете, в двадцатом веке много было такого рода течений, которые, как бы,
хотели быть более духовными, чем привычная религия, там, антропософия, теософия
и всякие другие, подобные им. Они уходили от вот этой обрядовости, от этого
ритуала, они не считали нужным совершать какие-то конкретные действия. Они
считали, что самое важное — это что происходит у человека в сердце, в разуме. И
в конце концов свели религию к этому. И оказывается, об этом предупреждали ещё
апостолы, что и без этой второй, материальной половины, символ тоже не живёт,
религия не живёт. Должно
быть дело, должно быть соединение того что происходит у вас в душе,
с тем, что происходит в вашей реальной жизни. Классический пример, о котором
говорится в посланиях апостолов, мы с вами их читали здесь, то это о том, что
если ты вот говоришь, что любишь своего брата, а ему ничего не делаешь, а он
голодает, то ты его не любишь. Это самообман. Если ты говоришь себе, что ты
любишь Бога, вот ты с Богом день и ночь, соединён так, как бы, в своей душе, а
брата своего не любишь, вообще не видишь, неинтересно тебе, как он живёт, -
опять же ты себя обманываешь. Ты не можешь быть духовно с Богом, не будучи
материально в этой жизни вместе с твоим братом во Христе. Вот так это всё
соединено вместе, - земное и небесное, материальное и духовное. Тогда религия
живая. Если от неё остаётся половинка, либо та, либо та, то религия умирает. Ещё
вот один момент. Обратите внимание на третий и четвёртый стих. «Фарисеи
и все иудеи, держась предания старцев, не едят, не умыв тщательно рук, и, придя
с торга, не едят не омывшись. Есть и многое другое, чего они приняли держаться:
наблюдать омовение чаш, кружек, котлов и скамей». А
вот давайте спросим себя: а зачем они это всё делали? Чаши, кружки вот эти вот?
Зачем они омывали? Так
дело в том, что, исходя из того, что у Моисея есть вот такая идея, что
прикосновение к нечистому человеку оскверняет того, кто к нему прикоснулся, они
эту идею довели до абсурда, вот эти, как бы, поздние иудаисты. Они считали, что
вот если человек пошёл на рынок и на рынке там случайно, чтоб попробовать,
коснулся какой-то нечистой пищи, - она по разным причинам могла быть нечистой,
я уж в это не буду вдаваться, - то он теперь уже сам нечист. Ну хорошо, он
пришёл домой, а там у него друг. Он поздоровался с этим другом за руку. Уже и
друг тоже нечист. А друг сел на скамейку и сделал скамейку нечистой. А пришёл
ещё кто-то и сел на ту же скамейку — теперь и он нечист. Вот
такая была у них логика. То есть, вы понимаете, что так, как говорится, просто
конца не будет этой нечистоте, что это как какая-то ужасно заразная болезнь,
эта нечистота, которая вот передаётся всё дальше, и дальше, и дальше. И
понятно, что глядя вот на это так, первое, чем были озабочены вот эти тогдашние
иудеи, - чтобы вот эту цепочку бесконечного распространения нечистоты где-то
прекратить. Вот омылся — всё, ты уже чист, уже дальше не распространяется
нечистота через тебя. И вы понимаете, если бы правда нечистота была бы чем-то
материальным, какой-то заразной болезнью, то это было бы правильно. Там,
допустим, в каких-нибудь местах, где эпидемия чумы или что-нибудь в этом роде,
там так себя и ведут люди, действительно. Соблюдают массу всяких
предосторожностей. Но
здесь же речь не о материальной нечистоте. В том-то и дело, что материальная
нечистота только символ нечистоты духовной. И получается парадокс: эти люди,
которые так вроде заботятся о материальной чистоте, они уже обо всём остальном
забывают, они о взаимоотношениях с Богом и со своим ближним забывают, озабочены
только тем, чтобы, не дай Бог, Христос,
если вы помните, в дискуссии о субботе, Он говорит, в сущности, тем, вот тем же
фарисеям и книжникам, которые Его обвиняют в нарушении субботы, Он им, в
сущности, говорит следующее, вот эти Его слова «не человек для субботы, а
суббота для человека», они означают вот что: «Вы, пытаетесь вот эту свою
субботу, заповеданную, конечно, Богом, вот так довести до абсурда, то есть, что
в неё нельзя, там, вот, ни того, ни сего, ни третьего, ни пятого и вообще
ничего нельзя, и в итоге оказывается, что в субботу лечить нельзя тоже, и учить
нельзя тоже, и помогать людям нельзя тоже, потому что всё это работа. Так этим
вы субботу, пытаясь соблюсти её, вы её нарушаете, потому что Бог дал её вам не
для того, чтоб вы лежали на кровати, сложив ручки на груди, а для того, чтоб вы
дела делали. Но только дела Божьи, направленные не на самого себя, там, на то,
чтобы, там, как-то заработать себе на жизнь или что-то ещё, а вот чтобы дела
Бога, дела, в первую очередь, милости к ближнему своему вы творили в субботу. А
вы, пытаясь соблюсти субботу, сами у себя эту возможность урезаете». И
выходит, что кто пытается вот так до абсурда довести соблюдение субботы,
субботу нарушает. А кто субботу нарушает, как Христос, нарушает в том смысле,
что нарушает эти предания старцев о субботе, тот её истинно соблюдает, как
Господь заповедал её соблюдать. И
тут точно так же. Тот, кто соблюдает чистоту так, как соблюдают они, нарушает
духовную чистоту. А кто нарушает эти их предания о чистоте, как Христос, тот
соблюдает эту духовную чистоту. Вот
таким это образом. Ну, конечно, это парадокс. Но я хочу вам сказать, что где
нет парадокса, там просто, можно сказать, нет христианства. Дальше.
«Фарисеи и книжники спрашивают Его: зачем ученики Твои не поступают по преданию
старцев, но неумытыми руками едят хлеб?» Это пятый стих. Обратите внимание
здесь на акцент «старцев». «По преданию старцев», то есть, что Моисей и
последующие за ним, там, пророки, богословы еврейские, что они всё это
принимали, они всё это установили. А понимаете, у них ведь не возникает даже
мысли такой, даже сомнения не возникает: а может, это заповеди-то, они лишние?
А нужны ли они? Так ли они нужны, эти заповеди? Для них эта заповедь, она столь
же священна, как Десять заповедей Моисеевых, как Сам Бог. Понимаете, у них всё
священно в разной степени. И то, что установили какие-то старцы несколько
веков, тоже так же священно, как всё остальное. Это означает, конечно же,
только одно — что они из этих людских установлений, которые всё-таки люди
придумали, а не Бог, они сделали себе идола и этому идолу поклоняются так же,
как Богу. И это вот эти евреи, для которых главный предмет их заботы и гордости
— не быть подобными язычникам, а быть не идолопоклонниками. Понимаете? И вот
они себе из своей не идолопоклоннической религии, обставив её вот всеми этими
ритуальными подробностями, таки сделали себе идола. Потому
что это естественный процесс, так устроена психология человека и целых народов:
всё тяготеет к омертвлению, религия тяготеет к омертвлению, все вот эти живые
религиозные символы тяготеют к превращению в идолов. В идолов. Вот с этим надо
бороться. Вот эта постоянная в живой религии, постоянная деятельность таких
людей, ну, просто я вам их не буду перечислять, наших современников, главная
забота которых была сохранить религию живой, не дать ей превратиться в свод
мёртвых правил. А
мы знаем с вами, что люди, как раз, наоборот, очень любят религию, которая есть
свод мёртвых правил, чтобы ты знал, что ребёнок родился — ты его крестил;
ребёнок женился — ты его обвенчал; не дай Бог, произошло что-то такое плохое —
пошёл в церковь, поставил свечку; а когда ты сам помрёшь — тебя отпоют. Всё.
Больше ничего не надо. И человек на голубом глазу считает, что, а какого рожна?
Я вот православный, или католик, или кто-нибудь ещё. Что ещё от меня-то надо?
Всё, я всё соблюдаю. Понимаете, а он даже не начал соблюдать заповеди Господни.
Об этом говорит Христос вот здесь дальше. «Хорошо
ли, что вы отменяете заповедь Божию, чтобы соблюсти своё предание?» И приводит
пример. Этот пример, он вроде бы к омовению не имеет отношения, но это тоже
пример того, как распадается символ, как он умирает, как вот это тонкое
единство духа и материи, оно вот в руках неумелых таких, я бы сказал,
оказывающих медвежью услугу Богу вот этих служителей, как оно всё распадается,
как религия распадается. Он
приводит пример. Есть заповедь Господня, из Десяти заповедей, очень важная
заповедь — «чти отца своего и мать свою». Причём эта заповедь так стоит, между,
как раз посерединке, между заповедями, которые регулируют отношения человека с
Богом, и заповедями, которые регулируют отношения между людьми. То есть, этим самым
уже намекается нам, что отношение к отцу и матери — это не совсем просто
отношения вот как между людьми. Ну конечно, папа и мама, они люди, как и мы, а
вот наши отношения с ними, они имеют в себе нечто от отношения человека к Богу.
Почему? Потому что в родителях образ Божий. И не зря мы называем в христианстве
Бога Отцом. А кстати, в иудаизме тоже это встречается, и не в одном месте, вот
такое восприятие Бога как Отца. Таким
образом, вот она духовно важна, эта заповедь отношения к своим родителям. Что
же произошло реально в те времена в иудаизме? Ввели понятие корвана. Корван —
это означает нечто, посвящённое Богу. Причём, если про что-то сказано было, что
оно корван, то оно из любого бытового употребления выходило. Вот я беру, там,
какую-нибудь драхму в те времена и говорю: «Эта драхма корван». Всё. Если после
этого кто-то, я или кто-то ещё, эту драхму берёт и платит ею за что-то, он
оскверняется. Он ритуально оскверняется. Он должен принести жертву за грех.
Ничего с этой драхмой больше нельзя сделать в принципе, кроме как пойти и
бросить её в сокровищницу храма, потому что она корван. И
так и многое другое. Скажем, вот обряд назорейства, обет, точнее говоря,
назорейства, он тоже в эти времена воспринимался как корван. То есть, человек,
который принял обет назорейства, он его должен выполнить, он от него отказаться
уже не может. А
оказалось что реально? Что этот самый корван — очень удобное средство не делать
того, чего ты не хочешь делать. Вот, допустим, ты должен человеку большую сумму
денег. Ты вот ему говоришь: «Вот у меня деньги, и я их готов тебе отдать. Но
знаешь, это корван. Я их предназначил на храм». И что этот человек,
которому вы должны, должен в этой ситуации делать? Сказать: «Нет, мне плевать
на твой корван, давай деньги мне сюда»? Значит, он оскверняется при этом
ритуально. Сказать: «Ну ладно, это ты отдавай тогда на храм, а мне долг отдавай
из других денег»? Тоже он с религиозной точки зрения нехорошо поступает. Вот
этот самый корван оказался очень коварен таким образом. Это такая, знаете, такой
каламбур, потому что слово «корван» и слово «коварен» из одних и тех же букв
составлены. Коварный корван. И
здесь приводится пример того, как этот самый корван, не знаю, было ли это в
реальности, думаю, что было, думаю, что Христос, как все остальные Свои
примеры, не с потолка их брал, а были такие реальные случаи, когда, как,
знаете, отношения с родителями бывают разные, и вот: «Знаешь, папа, да, я тебе
должен, всё правильно, по заповеди, всё правильно, но вот это корван. Этот дом,
в котором ты хочешь жить, - это корван. Поэтому, папочка, иди и ищи себе другое
жилище». Вот понимаете? Вот о чём говорит Христос. И
это какое имеет отношение к заповеди об омовении? Структура сама та же самая.
Люди не обращают внимания с этим корваном на духовную сущность происходящего, а
обращают внимание на то, соблюдены ли правила. Если они соблюдены, правила,
этот корван соблюдён, - это установление, кстати, не такое уж древнее, ему
всего несколько веков было к тому времени, - то всё, всё в порядке, больше ни о
чём не надо думать. Религиозно человек считает себя абсолютно чистым. А
Он говорит, Христос: «Нет. Это ничего не означает. Это соблюдение этих
человеческих заповедей может быть хорошо, может быть плохо. Не этим всё
определяется. Определяется тем невидимым, какой дух за этим стоит или над этим
стоит». И
вот эта-то мысль о том, что всё определяется духом, а дух живёт в сердце
человека, - это то, о чём Он говорит в следующих стихах с четырнадцатого и так
далее. «Ничто,
входящее в человека извне, не может осквернить его, но что исходит из него, то
оскверняет человека». Здесь есть два смысла. Первый смысл, он вот каков. Он вот
в этом девятнадцатом стихе, что не в сердце его входит, а в чрево, этот смысл,
вот именно этот, первый смысл, здесь раскрывается. Ну что входит в человека?
Что? Еда, вода, там, питьё какое-то. Вот. Фарисеи же не это имели в виду. Ну и
что? Как это может осквернить человека? Это же не духовное. Это материальная
природа, а не духовная. Вот. Это, как бы, одна сторона, один смысл. Но
есть и второй смысл, который, как бы, смысл направления. Дело-то в том, что в
человека, на самом деле, может входить, как вы понимаете, не только
материальное, в него может входить и духовное, например, в уши, в глаза
человеку. Оскверняет это человека или нет? Вот,
например, человек слышит матерную брань. Это его оскверняет или нет? Вот
интересно. Подумайте над этим вопросом. Понятно, что когда человек бранится
матом сам, это его оскверняет. Это у апостола Павла есть просто прямо, как
говорится, на этот счёт данное указание. А вот когда слышит — оскверняет или
нет? Христос говорит: нет. Нет. Ничто, входящее в человека, будь то
материальное или духовное, его осквернить не может. Чистого ничто осквернить не
может вообще. Чистое остаётся чистым. К нему ничего не прилипает. А
вот когда изнутри человека исходит вот это всё, как Он говорит дальше, вот это
человека оскверняет. И для фарисеев это, конечно, было полным парадоксом,
потому что весь их менталитет, всё их внимание было нацелено на то, чтобы не
съесть не то, не коснуться не того, не поставить ногу куда-то не туда. А что
при этом исходило из них? Они себе даже так вопроса не ставили. А
я-то думаю, что когда вот эти вот фарисеи, они вот, как говорится, со злым
выражением лица, с выражением презрения к не таким подкованным, как они, своим
соплеменникам совершали все эти обряды, то от них исходило вот именно это —
духовная скверна. Там есть места в Евангелии, где видно, с каким
пренебрежением, презрением относились вот эти вот люди учёные, элита и так
далее к простому народу, говоря, что он невежда в законе, проклят он. Вот там,
например, есть такое место. И
мы с вами знаем, к сожалению, сегодня, священников, которые на наших глазах в
храме проповедуют милосердие, проповедуют Христа, проповедуют Бога, и при этом
на лице у них и в каждом жесте написано, что они, главное, что они видят, - вот
какие их прихожане несовершенные. Этот опоздал на службу, этот не исповедовался
вовремя, этот не так стоит, а этот, не дай Бог, положил руки в карманы, так
вообще ему замечание можно сделать: а ну-ка, вынь руки из карманов! Ну, вообще
это правильно, в храме, так сказать, не надо держать руки в карманах. Я говорю
не об этом. Я говорю о том, что при этом на душе у этого священника. И
вот, и получается, что то, что из него исходит, то, что от него исходит, - это
вот то, что сказано здесь. Это скверна духовная. И он сам, конечно, этого не
понимает, себя не видит. Вот такими были эти фарисеи тогда. И
поэтому Христос в притче о мытаре и фарисее говорит: «Чем такой фарисей, вроде
бы он, так сказать, так заботится очень тщательно о соблюдении всего, устремлён
весь к Богу, а он хуже какого-нибудь мытаря, который, там, нарушает все
возможные заповеди целый день, но кается в этом. И вот мытарь лучше него». Потому
что от мытаря исходит, конечно, в материальной сфере вот это вот зло, а в
духовной сфере от него исходит вот этот вот огонь покаяния, который всё
очищает. Сердце его очищает в первую очередь, несмотря на все его грехи. Вот. А
у фарисея-то всё наоборот. Так что вот так. Материальное ли, духовное ли, входящее
в человека, если человек сам чист, осквернить его не может. А
что касается того, что в человеке бывает внутри, Христос здесь перечисляет вот
это: злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства и так далее, и так
далее, - вот всё вот это вот, всевозможные виды зла, живущие в сердце человека. И
мы себя можем спросить: ну, если они присущи человеку, если они живут в сердце
человека, ну, так что же мы можем сделать? Значит, мы осквернены, так вот, раз
и навсегда, и деваться некуда. Вот опять давайте возьмём себе в пример этого
мытаря. В нём, конечно, всё это жило. Он, так сказать, массу вот этих грехов не
только в себе чувствовал, но и совершал. Но покаяние, огонь покаяния всё это
очищал. Так
и мы. То, что в нас всё это живёт, это, конечно, плохо, но это, если так можно
выразиться, не смертельно. Вопрос в том… Вопрос в том: это из нас исходит? Это
заражает других людей или нет? Вот в чём проблема. Если нет, если мы с этим
боремся, если мы огнём покаяния это в себе пытаемся очистить, то это нормально.
Мы нормальные, обычные люди, со всеми нашими недостатками, со всеми нашими
достоинствами. Ещё.
Вот здесь такой есть тонкий момент деликатный. Здесь сказано, что ничто не
может осквернить человека, потому что не в сердце его входит, а в чрево и
выходит вон, чем очищается всякая пища. Эта фраза, она не такая простая, как
кажется. Дело в том, что в синодальном переводе, который мы читаем, она
сглажена. Здесь сказано: «выходит вон». На самом деле сказано: «выходит задним
проходом», афедроном дословно. И дальше сказано: «чем очищается всякая пища». И
вот если мы вот в это вдумаемся, мы удивимся: для нас экскременты — это,
наоборот, что-то нечистое. Как же так? Как же этим очищается всякая пища? И
вот читающие, читавшие и удивлявшиеся этому комментаторы, они нашли способ, как
сопоставить это «очищается всякая пища» не с тем, о чём сказано, а с
предыдущими словами Христа «Он сказал им». То есть, понимают эту фразу так:
«Христос сказал им: ничто, что входит в сердце, не оскверняет, а что выходит,
оскверняет. И этими словами Христос очистил всякую пищу». Вот так эту фразу
понимают некоторые комментаторы. Я не берусь спорить, может, оно и правильное
понимание, но хочу сказать, что возможно и более прямолинейное понимание. Действительно,
пища, проходя через человека и превращаясь в экскременты, очищается.
Парадокс-то. Как же это так? А дело-то в том, что для нас экскременты - это
нечто такое скверное. А для Бога так ли это? Есть ли для Бога вообще в мире
что-то скверное? Я хочу сказать, что по мне, мне-то кажется, что для Бога все
эти человеческие отправления не лучше и не хуже, чем всё остальное, что бывает
на земле. Это всё материя, это всё элементы созданного Им материального мира, и
этот мир прекрасен. Мы в сто третьем псалме читаем замечательное описание этого
мира, каким прекрасным его создал Бог, и там сказаны такие слова, что «а вот
наступает ночь, и выходят на охоту скимны рыкающие, то есть львы, или, там,
леопарды, взыскати пищу себе». А что значит «взыскати пищу себе»? Это значит
какое-нибудь животное догнать, задрать и съесть. И на эту, в общем-то, кровавую
и, я бы сказал, наполненную страданием сцену, которые по телевизору очень часто
любят такие сцены показывать, Господь смотрит тоже как на часть Его прекрасного
мира. Я не думаю, что Господь одобряет вот эти вот хищничества даже среди
животных, но ведь мир наш падший. Он падший и он прекрасный одновременно.
Прекрасный, потому что его Господь создал таким, а падший — потому что он
вместе с человеком пал. Поэтому в нём есть много такого, на что, как говорится,
глаза бы наши не смотрели, а всё равно для Бога он прекрасен. И
вот так же для Бога все эти наши человеческие отправления, они не скверны, как
для нас, а нормальны, так, как, я не знаю, так, как, допустим, для какой-нибудь
медсестры в больнице, которая имеет дело с этими экскрементами каждые пять
минут, уже она к этому, конечно, привыкает и ничего такого, никаких таких
особых эмоций в связи с этим не испытывает. А
тогда почему же во всех человеческих культурах установлено, как бы, вот такое
отношение к экскрементам как к чему-то, от чего надо отделиться, что надо, и
даже в Библии это, что надо их зарыть побыстрее, чтобы Бог их не видел? А вот
потому же, как мне кажется, это, почему, скажем, Моисей установил свою
заповедь, что, прикоснувшись к мёртвому телу, человек оскверняется. Ведь
мёртвое тело, труп — это тоже своего рода такой экскремент, отход человеческой
деятельности. Но давайте спросим себя: ну разве тело умершего любимого нами
человека, разве для нас это что-то нечистое, что-то противное? Наверно, нет, пока
мы ощущаем это именно как человека, а не как просто набор клеток. Почему
же Моисей установил эту заповедь? Я думаю, что из воспитательных целей, из
педагогических. Из педагогических целей, для того, чтобы людей воспитать,
именно чтоб вот в людях воспитать эту вот культуру чистоты, в том числе чистоты
материальной, в том числе чистоты телесной не ради неё самой. Понимаете? Для
Бога нечистоты телесной нет вообще. А ради того, чтобы, понимая, что есть
телесно чистое и нечистое, человек ощущал, научился понимать, что есть духовно
чистое и нечистое. Вот вы согласитесь, что если человек живёт вот, как
говорится, он где ест, там и гадит там, то это не просто грязь в физическом
смысле, это ещё и грязь в смысле духовном будет. И
ещё хочу сказать одну вещь. Вот то, что выходит, понимаете, пока пища в теле
человеческом, она принадлежит человеку, она часть человека. Человек весь,
включая вот эту материальную часть, то, что в его кишках, он весь чист или весь
нечист. А выходя из человека, это всё поступает в природный круговорот. И те же
самые экскременты — это для нас экскременты, отходы, а для каких-нибудь там
насекомых это пища. И мы знаем с вами, что вода, грязная вода совершенно,
текущая вот по каким-нибудь канавам городским, она, проходя через фильтрующие
слои земли, превращается в чистую воду, которую можно пить. Вот также и всё то,
что материальное выходит из человека в виде экскрементов, превращается природой
опять в нечто чистое, даже вот в материальном смысле чистое. И в этом есть и
духовное поучение для нас, конечно, тоже. Мы
иногда себя спрашиваем: а почему же, собственно, вот столько творящегося в этом
мире зла, как мир до сих пор не разрушился вообще от всего того зла, которое в
нём творится, духовного зла? И вот я вам хочу сказать, что, выходя из злых
сердец людей, вот это творимое ими зло, поступая вот в этот прекрасный
круговорот природного мира, который создал Бог, это зло, исходящее из людей, в
этом мире очищается и возвращается к нам уже чистым. Приведу
вам вот такой острый примеср, но необходимый. Распять человека, прибив ему руки
к кресту гвоздями, - это как? Это зло? Это вопиющее зло! Это,так сказать,
Ангелы плачут, глядя на это! И мы видим, что когда Христос таким образом был
распят на кресте, пройдя через вот этот таинственный для нас круговорот
Господня замысла о Земле, это чудовищное злое действо преобразил в источник
добра, источник спасения. Христос через это зло, совершённое над Ним, стал
Спасителем. И, но это не оправдывает тех, кто совершает зло. Это заслуга не
тех, кто пачкал эту воду, а заслуга тех песчаных слоёв, которые эту воду
очищали. Так же и то, что Христос стал Спасителем, будучи распят, не означает,
что оправданы те, кто Его распинали. Не оправданы. Оправданы те, кто уже потом
своими действиями, своими страданиями превратили это чудовищное распятие на
кресте в источник спасения. Ну
вот. Вот давайте на мы на этом закончим сегодня. Пожалуйста, если у вас есть
какие-то вопросы, несколько минут можно их задать.
|