Борис Балтер. Лекции по Евангелию от Луки. Лекция 17.

Мы продолжаем с вами чтение Евангелия от Луки и приступаем к шестой главе. Эта шестая глава состоит из двух очень разных частей. Первая часть, которую мы с вами сегодня прочтём, она, скорее, её можно было бы присоединить к предыдущей пятой главе, потому что она продолжает вот эту тему полемики Христа с фарисеями. Продолжает, раскрывает глубже и так далее, и так далее.

А вторая часть шестой главы - это знаменитая такая, может быть, самая знаменитая часть в Луке, потому что она повторяет, в сущности, кратко пересказывая, Нагорную проповедь Иисуса Христа. Совершенно две разные части.

То, что они соединены в одной главе, - ну, это, вы знаете, ведь в исходном тексте не было деления на главы. Это потом уже гораздо. Ну, вот кому-то так примерно, видимо, на главы равной длины, чтобы было удобней при чтении на богослужении, может быть, от этого так их разделили. А вообще эта часть, конечно, она непосредственно продолжает предыдущую пятую главу.

Ну, вот давайте мы её прочтём, а потом разберём, обсудим, как мы это всегда делаем.

"В субботу, первую по втором дне Пасхи, случилось Ему проходить засеянными полями, и ученики Его срывали колосья и ели, растирая руками. Некоторые же из фарисеев сказали им: зачем вы делаете то, чего не должно делать в субботу? Иисус сказал им в ответ: разве вы не читали, что сделал Давид, когда взалкал сам и бывшие с ним? Как он вошёл в дом Божий, взял хлеб предложения, которые не должно было есть никому, кроме одних священников, и ел, и дал бывшим с ним? И сказал им: Сын Человеческий есть господин и субботы. Случилось же и в другую субботу войти Ему в синагогу и учить. Там был человек, у которого правая рука была сухая. Книжники же и фарисеи наблюдали за Ним, не исцелит ли в субботу, чтобы найти обвинение против Него. Но Он, зная помышления их, сказал человеку, имеющему сухую руку: встань и выступи на середину. И он встал и выступил. Тогда сказал им Иисус: Что должно делать в субботу? добро или зло? спасти душу или погубить? Они молчали. И, посмотрев на всех их, сказал тому человеку: протяни руку твою. Он так и сделал; и стала рука его здорова, как другая. Они же пришли в бешенство и говорили между собою, что бы им сделать с Иисусом".

Вот этот наш сегодняшний фрагмент. В нём продолжается тема противостояния с фарисеями, которая начинается в предыдущей пятой главе. Тема противостояния с фарисеями начинается в пятой главе, вот помните, с того момента, когда, когда Он, исцелив вот этого человека,  которая, которого спустили на постели сквозь кровлю дома, вдруг слышит от фарисеев вместо славы Богу слова, что Он богохульствует. А богохульствует, потому что Он сказал этому человеку: "Прощаются тебе грехи". И я, понимаете, это вот только ещё первый звоночек Его противостояния с фарисеями, потому что, в принципе, ну, понимаете, ну, это, в конце концов, достаточно естественная реакция со стороны фарисеев.

Потому что, действительно, ну вот вы себе представьте, вот если я вам скажу кому-то: прощаются тебе грехи, вы, наверно, так сказать, подумаете или скажете: а кто ты такой, чтобы прощать?

Ну, и они вот точно так же совершенно на это реагируют. То есть, это ещё только первый звоночек. И дальше эта тема противостояния с фарисеями всё развивается, развивается. Это такой драматургический замысел у Луки: как бы эту линию сюжета раскрыть всё глубже и глубже. И, наконец, в том, что мы прочли, эта линия доходит до своего вот корня, до того, собственно, что вот в этих фарисеях не так, с чем связано вот это противостояние.

А противостояние связано с фундаментальным принципом, с фундаментальным подходом: кто для кого - суббота для человека или человек для субботы? Здесь, в том, что мы прочли с вами, так не сказано, но в Евангелии от Матфея, в Евангелии от Марка, где, как бы, в этой, дополнительно раскрывается эта сцена, там дополнительно эти слова цитируются: человек для субботы или суббота для человека?

И эти слова даже не Самого Христа. Это Он, на самом деле, просто цитирует учителей Древнего Израиля, которые, наиболее мудрые из них, собственно, тоже видели эту проблему, что можно зацепиться за эти формальные, так сказать, требования соблюдения субботы и другие обрядовые внешние требования и забыть о том, для чего суббота вообще.

А суббота вообще, конечно, для человека. Не в том смысле, что, для того, чтобы человек получал удовольствие в субботу, а в том смысле, что суббота, то есть соблюдение вот какого-то вот такого священного дня, посвящённого Богу, - это элемент Замысла Бога о человеке. Это Забота Бога о человеке проявляется в том, что Он вот, так сказать, научил человека соблюдать субботу и вообще научил его вот таким, как бы, формам Богообщения.

И вот это фундаментальное противоречие Христа с фарисеями. Фарисеи всё о внешнем, всё о том, к чему они привыкли, к чему прикипела душа их, и они уже думают, что вот это вот, вот в этих обрядах, в этих деталях соблюдения, там, того-сего, что в этом Бог и есть.

Но вы знаете, я хочу сказать, что это ненамного отличается от идолослужения, от поклонения какому-нибудь куску дерева или куску камня. Если б фарисеям это сказать, они бы страшно обиделись, потому что они-то как раз именно что себя считали, что вот мы настоящие хранители, вот, еврейской религии, которая дана вот в противоположность язычеству и идолопоклонству.

А на самом деле они из этой религии сделали идола. Из внешних её сторон сделали идола. Понимаете, очень легко даже хорошее что-то, вот цепляясь за его форму, а не содержание, за внешность, а не за внутренность, превратить в идола. Это и произошло.

А Христос, естественно, смотрит в глубину, смотрит внутрь. Как Он вот в этой главе смотрит в их души и видит, что там, так Он вообще, естественно, смотрит на сущность того, а для чего суббота. И вот совершенно однозначно здесь говорит, спрашивая их, что должен делать в субботу: добро или зло. И они молчат.

А Он, на самом деле, вот если мы это прочтём, как сказано в Евангелии от Матфея, то Он и отвечает: добро надо делать в субботу, душу надо спасать, а не погубить. Так же, как в субботу, если овца упадёт в колодец, то даже по Закону Моисееву надо её спасать. И кстати, по Закону Моисееву, если человеку грозила какая-то опасность именно жизни, то можно было и в субботу заниматься им, там, и лечить его, и обслуживать, и так далее, и так далее. Хотя вообще-то этого не полагалось, но если опасность для жизни, то есть.

Ну, и вот Христос на это совершенно трезво смотрит, говоря о том, что эта необходимость жизненная для нас - делать добро - есть каждый день, и в субботу тоже. И, может быть, даже ещё и особенно в субботу, потому что как же мы лучше Бога-то можем почтить, чем делая добро? Вот подумайте сами. Вот если так на это посмотреть, отрешась от всех этих принятых каких-то правил, норм, внешних сторон. Ну как лучше послужить Богу можно, чем сделав, вот, вот человека вернув к жизни? Правда ведь? Так вот в субботу это и делать. Если ты хочешь Его в этот день почтить, вот так Его и почтить. Вот.

Нам, конечно, может быть, когда мы читаем Евангелие, даже не очень понятно: что это фарисеи такие глупые? Они что, этого не видели, что ли?Не видели, что они цепляются за внешнее, забывая о внутреннем? Но вы знаете, вот этот соблазн - цепляться за внешнюю сторону, забывая о внутреннем, - это вечный соблазн. Это всегда есть. Цепляются за внешние формы, цепляются за Храм, цепляются за икону, цепляются за какие-то вот формы богослужения, что вот так, а не так нужно его совершать. Цепляются за существование церковной иерархии, что вот, значит, вот, это вот, мы по-настоящему служим Богу, когда мы вот в такой упорядоченной системе, есть епископы, там, диаконы и всякая вот такая структура. Вот это значит, так сказать, только так Богу и можно служить.

Благолепие само церковной службы на протяжение веков было огромным соблазном для людей, потому что это очень красивое, замечательное, греющее душу человека, и я думаю, даже радующее Бога благолепие, оно превращалось в самоцель. А когда даже хорошее превращается в самоцель, то оно превращается, естественно, в свою противоположность.

И вы знаете, мы сегодня это тоже видим. Вот все вот эти дискуссии, которые, вот, особенно в этот год стали так звучать, эти острые дискуссия вокруг Церкви, они ясно показывают, что всё-таки сколько людей, для которых в Церкви важна не сущность. Для чего она вообще существует? Для воплощения, она как орудие воплощения Замысла Божьего о человеке, чтобы спасать души, чтобы людей вести ко Христу. А как вот люди, как бы, подзабывают это, и центром их восприятия Церкви становятся её внешние, чисто внешние черты.

Так что вот то, что мы называем фарисейством, - это вечная такая, как бы, склонность человека вот к этому. И так было тогда, и так, так есть сегодня. И вы обратите внимание, можно было вот на это посмотреть так: ну да, ну, что, есть у человека такая склонность цепляться за какие-то привычные формы, ну, ничего страшного. А вот Христос, как мы видим в Евангелиях, именно с этим борется очень активно и остро. Половина всех дискуссий, так сказать, в Евангелии крутится вокруг этого - внешнее и внутреннее, форма и содержание.

Ну, ещё я хочу сказать об одной стороне того, что мы сейчас прочитали. Вы видите, что здесь вот это последнее исцеление, исцеление сухорукого, оно вообще, как бы, так сказать, Христос его, как бы, делает, ну, почти вынужденно, чтобы поучить их, чтобы научить их, как надо себя в субботу-то вести, что надо делать в субботу. Причём в Евангелии от Матфея вообще они Его, как бы, Христа, даже подзуживают, значит, что вот, вот что, можно ли исцелять в субботу?

То есть, здесь та тема, о которой мы говорили с самого начала исцелений в пятой главе, о том, что исцеление - это одновременно и поучение. Здесь это, как бы, в чистом виде дано. Это исцеление сухорукого в чистом виде делается для поучения окружающих, что такое суббота на самом деле, в Божьем Замысле.

И я должен сказать, что вот если мы сравниваем, как эта тема двойная, исцеление и поучение, как она раскрыта у Матфея и как она раскрыта у Луки, то она раскрыта в обратном порядке. Матфей начинает с Нагорной проповеди, в которой раскрывается богословие. То есть, там собрано в концентрат всё поучение Христа, всё поучение о Царствии Небесном. А потом уже он начинает, начиная с восьмой главы и дальше Евангелия от Матфея, рассказывать именно об исцелениях.

Лука строит ровно наоборот,  как вы видите. Вот он рассказывает об исцелениях, и только вот вслед за этим, во второй половине этой шестой главы, которую мы будем с вами читать дальше, в следующий раз, он приступает к объяснению, фактически, рассказывает эквивалент некий Нагорной проповеди.

Почему так? Почему Лука это выбирает? Вот ещё раз. Я думаю, потому, что у Луки очень сильно именно такое драматургическое мышление. Он именно строит своё изложение как драматург. Сначала показывает события, чтобы на него, вот события исцеления, видите, в скольких вариантах, чтобы на них посмотрели, и удивились, и, так сказать, как бы,задали себе вопрос: ну хорошо, а что это Иисус делает? Для чего Он это делает всё? Для чего Он, в конце концов, исцеляет? Что, просто из жалости к людям?

А потом только, когда у нас этот вопрос возникнет, он вот во второй половине шестой главы раскрывает смысл происходящего, раскрывает вот это богословие, богословие Царства Небесного, пришедшего на землю, знаком Которого, и, как бы, действием Которого, энергией Которого являются вот эти исцеления.

Ну, вот я сказал несколько слов в целом по тому, что мы прочли, а давайте сейчас по отдельным стихам это будем разбирать.

Вот первый стих: "В субботу, первую по втором дне Пасхи". На самом деле по-гречески сказаны слова так: "Во второпервую субботу". Вот как хочешь, так это и понимай. Значит, сломана куча копий о том, что такое эта второпервая, и то, как это здесь проинтерпретировано, это, действительно, такой, как бы, консенсус, что так, наиболее вероятно, это имелось в виду.

Почему по втором дне Пасхи? Что в этом дне особенного? А дело в том, что Пасха - это не только Пасха, не только празднование исхода из Египта, а ещё в установлении Моисеевом сказано, что во второй день Пасхи вы приносите Богу первины урожая ячменя. То есть, это какой-то, как мы бы сказали сегодня, озимый ячмень, который даже ещё не совсем созрел, но вот уже его колосья какие-то срывают, приносят Богу и потрясают этим снопом в Храме перед Богом. Это тоже вот такой был очень значимый религиозный акт, и даже, например, праздник Пятидесятницы, он отсчитывается не от предыдущего дня Пасхи, когда вспоминался исход из Египта, а именно вот от этого, второго дня Пасхи, когда потрясался этот сноп. Вот.

И поэтому, значит, вот такая интерпретация, что это, значит, суббота. Видимо, имелось в виду, что она, эта суббота, как-то особо свята. Эта суббота могла быть, там, и в следующий день после этого второго дня Пасхи, и, там, и почти через неделю, потому что Пасха ходила по дням недели.

И вот, значит, они проходят полями, на которых этот самый ячмень уже почти созрел, но его ещё не сняли. То есть он ещё стоит на полях. И, как это, наверно, может быть, многие из нас тоже делали, да, вот срывали колосок, таке растёрли его в руках, остались зёрнышки, ну, они голодные, понятно, и они, значит, эти зёрнышки кушают. Так, вроде, так сказать, всё нормально.

Причём, более того, в Законе Моисеевом прямо сказано, что любой человек на поле любого другого человека может это делать. Что это не есть, там, нанесение какого-то материального ущерба. Вот с серпом на приходить поле другого человека нельзя. А вот так просто прийти и растирать зёрнышки и есть, если ты голоден, можно. Тебе никто не имеет права вообще ничего сказать на это по Закону Моисееву.

Ну а в чём тогда тут проблема? Ну, проблема, естественно, в том, что в субботу это делается. А почему у этих фарисеев возникла претензия, что это делалось в субботу? А потому что по Закону Моисееву в субботу нельзя было заниматься сельскохозяйственными работами, сеять, пахать, жать и так далее, и так далее. И смысл этого, естественно, как раз в том, что люди иначе, естественно, чтобы, как говорится потуже набить себе животы, работали бы все семь дней в неделю вообще без всякого перерыва и о Боге бы не вспоминали. Вот именно что день, в который они, им запрещается работа, чтобы они от земли, куда они утыкаются своим носом, подняли нос в небо и вспомнили о Боге. Вот.

Но! Фарисеи этот совершенно разумный запрет ветхозаветный превратили вот в какой-то бред, что вот, значит, вот если ты растираешь колосья, то это ты, значит, вроде как молотишь, а если ты срываешь зёрна, то это ты вроде как жатвой занимаешься. То есть, это работа.

Ну, понимаете, и вот вся вот эта проблема и сегодня в Израиле вот эта. Все вот эти бредовые субботние предписания - это вот попытка человеческими какими-то понятиями довести ну просто до абсурда совершенно разумные какие-то ветхозаветные основы. Ну вот как? Вот вы знаете, что шестьсот тринадцать заповедей было Ветхого Завета. Вот. Десять заповедей Божиих, из которых сделано шестьсот тринадцать заповедей человеческих.

И так же, как тут, тут. Разумная Заповедь Божья, чтобы люди не сидели на земле, так сказать, круглый год, к небу поднимали головы, тут, значит, вот это вот вменяется ученикам, что а, нельзя, вы работаете. Значит, в этот день вот это вот растираете руками.

И я хочу сказать, что вот такое, как бы, расширительное толкование этого Закона, этого запрета, - это вещь, которая вообще-то существует всегда. Он существует сегодня тоже. Вот мы, наверно, читаем, так сказать, вот, часто во всяких таких политических обсуждениях, там, в газетах, интернете, как многие очень настороженно относятся ко всяким законам, которые напринимали у нас в стране; законы, там, об экстремизме и всякие, и всякие, законы, там, о том; что вот того-сего нельзя на интернете, значит, публиковать, именно потому, что эти законы, может быть, разумные сами по себе, практически наверняка будут истолкованы расширительно и перенесены на то, что вообще, как бы, так сказать, и рядом не лежало.

Ровно то, что делают здесь фарисеи. Они разумный Закон перетолкуют расширительно и переносят его на то, что на самом деле к этому Закону никакого отношения не имеет.

"Некоторые из фарисеев сказали им: зачем вы делаете то, чего не должно делать в субботу?" Вот это слово "должно", или по-гречески "экзести", оно означает не просто "должно" в смысле можно - нельзя. Это слово употребляется именно в смысле того, что не подобает делать с религиозной точки зрения.

Понимаете, не по человеческим законам, а вот именно с религиозной точки зрения. Ну, я не знаю, там. Вот, допустим, по человеческим обычным законам ты, значит, допустим, если идёшь по улице, громко орёшь, то, ну, ты ведёшь себя неприлично. Но, в принципе, тебе никто этого даже никто не может запретить. Но это не одобряется.

Но если ты, допустим, пришёл в храм, и ты в храме на службе вот так же громко орёшь, то это уже с религиозной точки неправильно. Вот здесь употреблено именно это слово.

Оно имеет очень специальное слово. Вот в латинском языке это слово "фаст", откуда происходит, может быть, вы слышали, слово "фасте", откуда происходит, скажем, английское слово "пост", "фаст". Это именно то, что, как бы, подобает делать или не подобает с религиозной точки зрения в священном смысле этого слова.

Но дело в том, что ведь эти фарисеи, употребляя тут это слово, они, фактически, хотят сказать, что, срывая колосья и растирая их, они нарушают Заповедь Божью, нечто священное. А на самом деле ничего подобного. В том-то и дело, что они не священную Заповедь какую-то нарушают, а человеческий просто какой-то обычай.

Да, с точки зрения фарисеев и учеников этих фарисеев, действительно так делать не следовало. Это было неприлично. Но неприлично, опять ещё раз говорю, с такой человеческой точки зрения. И вот ошибка фарисеев в том, что они постоянно путали вот эти вот человеческие выдумки с тем, чего хочет Бог.

Иисус им, знатокам Ветхого Завета, возражает примером из Ветхого же Завета.

"Иисус сказал им в ответ: разве вы не читали, что сделал Давид, когда взалкал сам и бывшие с ним? Как он вошёл в Дом Божий, взял хлебы предложения, которых не должно было есть никому, кроме одних священников, и ел, и дал бывшим с ним?"

Значит, это ссылка на описанный, там, если мне не изменяет память, в Первой книге Царств эпизод, когда Саул преследовал Давида. А, значит, но ведь Давид до этого был приближённым человеком Саула и даже зятем его. Вот его жена, Мелхола, была дочерью Саула, царя.

И вот он прибежал, Давид, с несколькими людьми из тех своих, так сказать, последователей в то место Израиля, где находился Ковчег Завета тогда. То есть, это эквивалент Храма. Такая была палатка, скиния стояла. в ней Ковчег Завета. И попросил у первосвященника, который был на тот момент первосвященником, чтобы его накормили, говоря о том, что его прислал царь. Это он, конечно, соврал, Давид. Но он же не может, не мог сказать, что за мной вот царь гонится. Как должен был первосвященник в этому ситуации себя вести?

И вот он у него попросил поесть. Они были голодные. А есть у того первосвященника было нечего. Но были хлебы предложения. А хлебы предложения - это вот что. Это двенадцать хлебов, которые в Храме, там вот, в самом таком, можно сказать, почти, почти, почти самом святом месте Храма, или скинии, перед, перед той завесой, которая отделяла Святое Святых. То есть, прямо рядом со Святой стоит Святых, стоял такой золотой стол для хлебов предложения. Раз в неделю на него клали эти двенадцать хлебов, как бы, вот, предлагая их Богу.

Я вам не буду уже вдаваться, как говорится, в интерпретацию этого обычая. Мы сейчас не об этом говорим.

А по истечении недели эти хлебы снимались и заменялись другими, свеженькими. Ну, а с этими, старыми, что делать? Поскольку это уже священный предмет, как они простояли целую неделю в таком святом месте, их только священники могли есть.

Ну, и этот первосвященник, он понимает, что надо бы человека накормить, накормить нечем, ну и вот он отдал эти хлебы Давиду, а Давид тоже не погнушался их взять.

Причём этот первосвященник, он спрашивал сначала, спрашивал Давида, не будет ли тут какого осквернения. То есть, он, вот, допрашивал, там, в каком они находятся состоянии, достаточно ли чисты и что они собираются с этими хлебами дальше делать, и когда убедился, что Давид всё понимает, что надо к этим хлебам относиться с почтением, он ему эти хлебы дал.

Это потом имело, между прочим, последствия. Когда Саул узнал, что этот первосвященник накормил Давида, мало того, что накормил, он ему дал ещё меч Голиафа с собой, который там хранился как приношение в Храме, то Саул приказал его убить. Его убили и с ним ещё целую кучу, несколько десятков священников. Вот. Такая вот история.

Значит, здесь несколько смыслов в том, что хочет сказать Христос, ссылаясь на эту историю. Первый смысл понятный - что нужда оправдывает дерзновенность Давида. Ну, вообще, действительно, по Закону нельзя. Но, понимаете, Закон для сытого человека один, а Закон для голодного человека, он должен быть, по крайней мере, совсем другой, более мягкий.

Если так можно выразиться, голодному можно то, чего нельзя сытому, а больному можно то, чего нельзя здоровому, ну, и так далее, и так далее. Это, как бы, такое естественное, как бы, человеческое ощущение, что если человеку плохо, то, ну, мы посмотрим сквозь пальцы на формальное нарушение этих законов.

Потом, конечно, Он ассоциирует Себя с Давидом, потому что как Давида преследовали, так и Его уже начали, так сказать, как бы, шпынять. Ещё не преследовать, но уже шпынять, эти фарисеи.

И третье, что, может быть, наконец, самое главное, - это то, что Он хочет сказать, что вот Давид мог вот эти, эту заповедь нарушать, а здесь больше Давида. "Здесь, с вами, - вот говорит Он фарисеям, - Тот, Кто больше Давида". Этого нету в Евангелии от Луки, а вот в Евангелии от Матфея, когда рассказывается эта история, я вот вам прочту, как она рассказана, потому что там сказано несколько слов очень важных.

Вот Он после истории этой Давида в двенадцатой главе Евангелия от Матфея, в пятом стихе говорит: "Или не читали вы в Законе, что в субботу священники в Храме нарушают субботу, однако невиновны?" А как они  нарушают субботу? Ну, как? Они закалывают жертву. Это работа. Они её разрезают. Это работа. Они зажигают огонь. Это работа.

Вообще-то этого нельзя, но тут, в Самом Святом Месте, оказывается, что это можно. И понимаете, это вообще просто принципиально так, потому что все эти глубокие Заповеди, как о субботе, они всегда парадоксальны.

Все эти заповеди, на самом деле, они в себе содержат не только возможность в определённых обстоятельствах их переступить, но они содержат в себе даже определённую подначку их переступать, чтобы человек не абсолютизировал эти Заповеди, чтобы он не переставал за Заповедями видеть Живого Бога.

А раз Бог Живой, это означает, что Он вот в эту минуту может от меня потребовать чего-то совсем нового, другого, то, что Заповедями не предусмотрено. Вот. А иначе Он не Живой Бог. А иначе Он Бог вот такой засушенный, Бог в гербарии. Вот.

Я помню, вот в такой замечательной книге, которую мы с Нонной Ивановной оба очень любим, книга Клайва Стейплза Льюиса, называется Переландра. Там описывается это, как бы, происходит на планете Венера борьба Бога с дьяволом за человеческую душу, вот душу женщины, которая там, на Венере, изображает эквивалент нашей земной Евы. И её дьявол, как бы, подначивает нарушить некую заповедь, которую ей дал Бог, понимая, что это будет вот то же самое грехопадение, как оно описано, вот грехопадение, в Библии, вот то, что она съела яблоко с древа познания. Ну, не яблоко, плода какого-то с древа познания добра и зла.

А представитель Бога на этой планете, он, понимая этот коварный замысел дьявола, говорит, пишет: "Вот ведь самое-то коварство в том, что здесь эта ложь, она в себе содержит зерно правды, потому что Бог действительно вот эти Заповеди не дал абсолютные. Он действительно хочет, чтобы человек научился сам уже, самостоятельно, свободно владеть собой, и вместо внешних ограничений, налагаемых Заповедями, чтобы человек сам себе устанавливал самоограничения, такие, как ему, вот, вот, правильно, правильно в данный момент. Одни в один момент, другие в другой момент". Вот.

Понимаете, парадокс: нарушение Заповеди - страшный грех, и при этом Бог хочет, чтобы люди выросли, дозрели до того момента, когда они эти Заповеди уже смогут, ну, строго говоря, нарушать. То есть, старые Заповеди нарушать, и какие-то уже, уже, сами управлять собой.

Ну, понимаете, вот мы запрещаем, там, я не знаю, там, детям спички трогать. Да? Это заповедь: не трожь спички. Для ребёнка это очень серьёзная заповедь. Ну, там, много чего ему нельзя делать в доме. Но он вырастает, и, естественно, всё, эти заповеди снимаются, он, естественно, не только, не только может, но и должен этими спичками пользоваться. Вот.

И эта заповедь о субботе, она, на самом деле, вот такая же, и поэтому парадоксально в Самом Святом Месте богослужения Израильского, в Храме, священники вот эту самую святую заповедь о субботе нарушают. Если не понимать, что отношения Бога с человеком все вот так парадоксальны, то это, наверно, просто вообще трудно в себя даже вместить такую странность. А они вот именно что парадоксальны.

И дальше в Матфее, в двенадцатой главе за этим говорится: "Но говорю вам, что здесь Тот, Кто больше Храма". Это Он говорит о Себе. И несколько раз Он эту мысль повторяет: Тот, Кто больше Храма - Это Он. И, перенося это на то, как рассказано в Луке, мы, естественно, этот рассказ о Давиде можем расширить вот словами из Матфея, сказав так: "Я вот вам рассказал о Давиде, - говорит Христос, - а здесь с вами Тот, Кто больше Давида". Вот.

И ещё хочу вам одну добавку к этому, которая рассказана в Евангелии от Марка. Там к рассказу вот об этом эпизоде, где вот по Луке сказано, что "Сын Человеческий есть Господин и субботы", там ещё добавлена эта знаменитая фраза в Марке: "Суббота для человека, а не человек для субботы".

Вот это три ключевых слова, которые должны для нас запомниться. Первое, вот что есть в Луке, - "Сын Человеческий есть Господин и субботы". Раз. Второе, это вот из Марка, - "суббота для человека, а не человек для субботы". Два. И третье, это из Матфея, - "здесь Тот, Кто больше Храма".

И вот этот пятый стих, "Сын Человеческий есть Господин и субботы", его если, как говорится, соединить вот чтобы во всей полноте вот с тем, что сказано из Матфея, и с тем, что сказано из Марка, то что это значит? Здесь есть два смысла, потому что само слово Сын Человеческий, оно двусмысленно. Оно, с одной стороны, подчёркивает, что Христос, Он Человек, как мы, и, значит, всё, что говорится о Нём, говорится о человеке.

То есть, это означает, что через Христа Бог, как бы, даёт людям полномочия, вот так, говоря грубо, нарушать субботу. Да. Но не просто нарушать, потому что человеку лень или потому что человеку наплевать на субботу. Нет, конечно.

А нарушать субботу, поднимаясь выше, а не ниже этой Заповеди. Как говорил Христос в Нагорной Проповеди: "Дополнить вот этот ветхозаветный Закон. Не нарушить, а именно исполнить, то есть восполнить, дополнить, стать выше, а не ниже его". Господь вот это вот полномочие такое дал людям через Сына Человеческого, потому что Сын Человеческий, Он тоже Человек.

А второй смысл, он уже, как бы, понимая Сына Человеческого как титул Христа именно как, как Бога, как Ипостаси Бога. Ведь это слово, Сын Человеческий, оно происходит из Книги Даниила, где оно употреблено не просто к человеку, а к какому-то такому Существу, Которое совершенно явно родственно Богу.

То есть, суббота, как все формы Богопочитания, она играет роль вспомогательную, инструментальную. Это средство, а не цель в Замысле Божьем о мире. А что же цель, что же центр Замысла Божьего о мире? Вот мы, когда читаем Послания апостола Павла, мы видим там очень чёткое разъяснение: центр Замысла Божьего о мире - Христос, цель Замысла Божьего о мире - это Христос Вселенский, Христос, в Котором Бог соединён со Своей тварью. И туда Бог ведёт всё человечество, и всё, что делается, делается ради этого. И суббота ради того, чтобы привести людей туда, к этому самому конечному Вселенскому Христу. Вот.

И поэтому Сын Человеческий как цель есть, конечно же, Господин субботы как средства. И субботы, и всего остального, всех этих внешних форм Богопочитания. Всех вообще формальных вещей.

На этом кончается эта знаменитая, так сказать, история с растиранием колосьев, и начинается другая история - исцеления.

"Случилось же и в другую субботу войти Ему в синагогу и учить. Там был человек, у которого правая рука была сухая". Вот эти слова, "случилось же", или, может быть, перевести правильнее с греческого "было же", означают, что это было неизвестно когда. Это совершенно необязательно означает, что вот Он сразу за этой историей с растиранием колосьев вошёл в синагогу. Это означает, что Лука, чтобы раскрыть эту тему субботы, вот соединил эти два эпизода, так сказать, притянул сюда этот эпизод. А когда он был по времени - это неизвестно, да это и неважно.

"Книжники же и фарисеи наблюдали за Ним, не исцелит ли в
субботу, чтобы найти обвинение против Него". Интересно, что Матфей, он по-другому несколько это, как бы, так сказать, затравку эту интерпретирует. Он говорит, опять же в двенадцатой главе, так: "И спросили Иисуса, чтобы обвинить Его: можно ли исцелять в субботы?" То есть, там, как бы, они сами провоцируют вот это вот. И это исцеление, и это объяснение того, что можно, а что нельзя делать в субботы.

И им Христос отвечает: "Он же сказал им: кто из вас, имея одну овцу, если она в субботу упадёт в яму, не возьмёт её и не вытащит? Сколько же лучше человек овцы! Итак, можно в субботы делать добро". Вот Он указывает им, я бы сказал, на противоречивость этих человеческих установлений. Ну действительно, очень странно, что по этим шестьсот тринадцати заповедям, действительно, просто чётко было написано: если животное упало в колодец, можно его в субботу вытащить. Это не означает нарушить субботу. Это не запрет. Естественно, с такой, с практической точки зрения вот сделано такое установление.

Но Он им говорит: "Так овцу, значит, спасать можно, а человека, значит, спасать нельзя в субботу? Исцелять его? Как это вот так?" Ну, и действительно, конечно, вот все вот эти человеческие заповеди, они вот этим грешат, что они, бывает так, по виду своему вроде как и разумные, и обоснованные, а на самом деле все друг другу противоречат. Всё, что не от Бога, оно всегда вот упирается в такие противоречия, на которые здесь указывает Христос.

И, значит, эти слова, что можно в субботы делать добро, в Матфее Он Сам это говорит определённо, утвердительно. А у Луки Он об этом говорит намёком, вот спрашивая в девятом стихе, что должен делать в субботу: добро или зло? Ну, вопрос такой, что ответ-то на него очевиден, но у Матфея вот Христос этот ответ Сам, так сказать, Своими Собственными устами произносит.

Тут написано, что "они хотели найти обвинение против Него". И вот когда читаешь это так, по первости, то кажется, что они... Что обвинение? Значит, куда это, с этим обвинением куда идти? В какой-то религиозный суд, видимо, да, чтобы Его осудить? Или как это и произошло там, у Каиафы, в итоге, там, где на Него приносили обвинения?

На самом деле думается, что нет. Тут ещё до всяких судов далеко, они ещё сами не решили, что, вообще, что Этот Человек, как к Нему относиться. Потому что Он, вот действительно, вот понимаете, Христос был в чём-то им близок, и они были Ему близки. По крайней мере, они были Ему гораздо больше, чем вот какие-нибудь саддукеи, там, элита, руководители Храма, первосвященники и так далее, и так далее.

Фарисеи - это люди из народа, люди искренние, стремящиеся найти и понять Бога, ну, естественно, заблуждающиеся и ошибавшиеся. Нет, я думаю, что здесь они искали обвинения против Него для самих себя, потому что они уже к Нему имели некое предвзятое отношение. То есть, они искали материал, чтобы сказать самим себе, что, ну вот, видите, вот, мы так и думали, что Этот Учитель, Он на самом деле лже-Учитель. Ну вот, Он нам это и подтвердил. Понимаете?

И это всё, к сожалению, вечная черта человека, что он ищет, предвзято смотрит на всё и ищет подтверждения своим предвзятым взглядам. Это и в религиозной сфере. Сколько угодно вот этого сейчас, когда люди находят, так сказать, в поведении тех или иных персон подтверждение своих предвзятых взглядов. И причём, знаете, как одна сторона, так и другая сторона во всевозможных противостояниях грешат этой же самой предвзятостью. Вот пример, который мы здесь видим.

"Но Он, зная помышления их, сказал человеку, имеющему сухую руку: встань и выступи на средину. И он встал и выступил". Здесь слрво "зная помышления" - это не совсем точный перевод греческого слова, вот, "диалогизэстай". Это означает не столько помышления, сколько некий метод рассуждения. То есть Христос, Он прекрасно Себе представлял, что творится в головах у этих фарисеев и как они могут рассуждать. И,  естественно, значит, как они воспринимают эту ситуацию, Он Себе представлял.

И вот обратите внимание, как Он здесь, в восьмом стихе говорит этому человеку: "Встань и выступил на средину". И Лука подчёркивает: "И он встал и выступил". То есть, Лука своим текстом акцентирует этот момент, который более так сглаженно фигурирует у Марка, а в Матфее вообще это не сказано, что он встал на середину и выступил.

Обращаю ваше внимание, потому что это часть стилистики Луки - вот такая драматичность. Легко это себе представить на сцене, правда? Вот Он ему говорит: "Встань и выйди на середину". И вот выходит этот человек на середину сцены, и вот, значит, вся эта аудитория, весь этот амфитеатр в греческом театре замирает, ожидая, что же будет дальше.

"Тогда сказал им Иисус: спрошу Я вас: что должно делать в субботу? добро или зло? спасти душу или погубить? Они молчали". Этот вопрос, мы читали в Матфее, что его задают фарисеи, и Христос в ответ им отвечает, и рассказывает эту историю об овце. То есть, смысл в том, что это исцеление, которое здесь происходит, - это поучение того, что Бог относится к нам как к Своим овцам. Христос очень любит это сравнение.

И нам, может быть, это нелестно, что нас с овцами сравнивают, а первые христиане очень любили это сравнение. И первые изображения Христа - это изображения именно такого молодого человека, пастуха с овечкой на плечах. Овечка-то эта кто? Мы, люди, всё человечество.

Понимаете, они так чувствовали это остро, что нужно им вот
кто-нибудь, кто-то, о них вот так будет заботиться, как пастух об овцах. Это можно сказать так, что Он наш Отец, Бог. И это правильно. А можно сказать, что Он наш Пастух, Который о нас как об овцах заботится. И это правильно. И то, и другое отражает вот такое нежное, милостивое отношение Бога к людям, откровенно говоря, людьми, так, с субъективной точки зрения, совсем даже и не заслуженное. Но Бог не по заслугам, а по Своему величию, по Своей милости к нам относится.

Смотрите, Иисус отвечает им тоже словом этим "должно", это "экзести", то есть тоже в религиозном смысле. Он им хочет сказать, что вот обычай субботы известен. Но что является ядром этого обычая вот именно в религиозном смысле, а что является оболочкой? И вот Он им хочет сказать: ядро не, это не обычай. Ядро - это моральная проблема, действительно, делать добро или зло. Всё остальное, в том числе обычай субботы, - это некая форма реализации вот этого, этого морального принципа.

Поэтому с точки зрения религиозной должно или не должно совершенно не тем определяется, какие внешние предписания при этом нарушаются. Это определяется именно вот этой моральной сердцевиной. Должно делать добро. Очевидно. Принцип на все времена. Что при этом происходит с Заповедями, пусть даже такими Заповедями священными, как суббота, - это уже всё вторично. Главное - вот эта сердцевина.

Здесь сказано, что они молчали в ответ. И этого, на самом деле, нет в греческих текстах ни в каких древних. Это добавление, сделанное в Средние века, там, в Новое даже уже время, так называемый Текстус рецептус Эразма Роттердамского, первым таким сводным текстом Библии. И это, тем не менее, очень уместно, потому что это, опять же, так как очень ясно показывает, и это тоже на сцене себе можно представить, да, как Он им, Он им задаёт, да, и вот аудитория ждёт, что Ему что-то ответит кто-то, а Ему ничего не отвечают.

Почему? Потому что ответить нечего? Нет. Они люди на язык, так сказать, за словом в карман не полезут, они могли бы что-то ответить. Дело в том, что они находятся в состоянии внутреннего раздрая. Потому что они же, с одной стороны, не могут сказать в ответ, что нет, нет, это, как говорится, ещё вопрос, что надо делать в субботу - добро или зло. Ну, понимаете, они же не так глупы, они понимают, что они этим рубят сук, на котором вся религия сидит, если вот так ответить.

А с другой стороны, у них же есть эта идея-фикс их предвзятая, что суббота - это вот, святое, не дай Бог её нарушить. Ну, как в современном Израиле у многих тоже так. И они за эту идею-фикс свою цепляются и вот не хотят от неё отказаться. И поэтому молчат, потому что и то сказать-то, они понимают, что, ну, нельзя же сказать, что нельзя делать добро в субботы, и от своей идеи-фикс отказаться тоже вот язык не поворачивается. Не поворачивается язык сказать Ему: да Учитель, Ты прав, можно в субботы делать добро. Ну, казалось бы, ну, это же очевидно, тут даже, как говорится, сомнений никаких нет. Нет. Язык не поворачивается, потому что эта идея-фикс себе дороже. Цепляются за неё.

Вот это поучение для нас, сегодняшних, тоже. Мы все люди. Увы. Любим цепляться за свои эти идеи-фикс. И вот когда, там, возникают всякие вот обсуждения всяких таких религиозных проблем, особенно в последнее время, вы знаете, это, так сказать, очень острые формы приобрело. Так это видно, как все цепляются вот за свои эти предвзятые мнения, за эти свои идеи-фикс. И как мало людей, которые хотят, вот как призывает нас Христос, вернуться к основе, к моральному ядру, к вопросу о том, ну, хорошо, ребята, а что мы творим, добро или зло, тем или иным поступком? Это не так сложно ответить. Давайте вот решим для себя.

"И, посмотрев на всех их, сказал тому человеку: протяни руку твою. Он так и сделал, и стала рука его здорова, как другая". Здесь Лука не говорит того, что при постановке этого на сцене было бы очевидно. Было бы очевидно, как Христос на них посмотрел, с каким выражением в глазах.

А здесь мы можем это только додумывать. И можно это думать, додумать двумя способами. Он мог посмотреть на них с гневом, что они вот так вот цепляются за вот это вот своё и такую, такую простую вещь даже не находят в себе силы сказать, что надо делать добро. Или Он мог посмотреть на них вопросительно, смотря, не найдётся ли кого-то из них, хотя бы в глазах у которого будет вот это сочувствие и понимание того, что Он говорит, Христос.

Как же Он посмотрел на них - с гневом или вопросительно? Мне кажется, скорее второе, потому что несколько раз в других Евангелиях употребляется эта же фраза применительно к взгляду Христа на учеников, что вот Он посмотрел на них. И Он на них смотрит, на учеников, конечно же, не с гневом, а именно потому, что, говоря им какие-то сложные вещи или делая что-то, что им трудно понять, Он на них смотрит вот так, со вниманием, Он смотрит им в глаза: ну, понял кто-то вообще из вас, что происходит, или не понял? Потому что они, конечно, это понимали плохо и трудно. Вот думаю, что так же Он смотрит здесь и на фарисеев: не понял ли случайно кто-то из них то, что вот сказал. Как бы, не прорвался ли кто-то из них сквозь пелену предвзятых идей, и не увидел ли, не блестит ли в его глазах вот это понимание.

Обратите внимание, что Он этого исцелённого человека, в отличие от подавляющего большинства других исцелённых, не спрашивает, верит он или не верит. Никакого свидетельства веры от него не требует прежде, чем его исцелить. Почему? Вот именно потому, что мне кажется, это исцеление, в отличие от других, почти не исцеление, а оно почти на сто процентов именно поучение.

То есть, здесь, если так можно выразиться, доля просто со стороны Христа милости к этому человеку меньше, а доля желания научить людей больше, чем во многих других исцелениях, о которых мы читаем. Это одна, один момент, вот связанный с верой. А второй момент вот в чём. Вера проявилась, тем не менее, в этом исцелении, только не до него, а после. Или, скажем так во время.

Вера проявилась в том, что он протянул эту руку. Понимаете, ну у него же сухая рука, правая рука, как говорит Лука. Да. Он не может её поднять. Она у него висит мертво. А ему Христос говорит: подними руку. Ну вот, и что? Почему он Ему не ответил, как нормальный человек бы ответил: "Господи, да, ну как это - подними? Не могу я её поднять!" А он даже вот не сомневается. Раз говорит - надо поднять. Помните, как тот: "Бери постель свою и ходи". Тот тоже не говорит, что я не могу взять свою постель. Поднимает - и всё получается. Понимаете? Вот.

Вот вера в чём проявляется. И вообще, понимаете, нам тоже, конечно, этому бы неплохо научиться. Этому, этой вере, этому послушанию Слову Божьему. Потому что мы, что там греха таить, очень часто себе, как бы, перед тем, как исполнить, что нам говорит Бог, начинаем задавать вопросы себе и Ему: "Господи, ну, а как же? Ну, а вот я? Ну, а вот у меня тут так? А вот это, поэтому я не могу". Ну, и ищем, как говорится. Правильно говорится: кто хочет делать - ищет способы, а кто не хочет - ищет причины. И вот мы так часто ищем причины. а этот нет. Он сразу нашёл способ. Поднял руку.

"Они же пришли в бешенство и говорили между собою, что бы им сделать с Иисусом". Вообще дословно здесь про бешенство нет ни слова, и вообще совершенно не это сказано. Бешенство - это совершенно определённое состояние такое, одержимость, я бы сказал, дьяволом. Тут совершенно не про то речь. По-гречески сказано так: "Они наполнились неразумием". Это гораздо более мягкая фраза. Но какой смысл вот этого - "наполнились неразумием"? А чего это вдруг они стали неразумными? Вчера были разумные, а сегодня неразумные?

В том-то и дело, что они видят происшедшее на их глазах исцеление и поучение, которое противоречит всем этим их предвзятым идеям. И они должны выбрать: либо - либо. Либо отказаться от этих своих предвзятых идей, либо как-то забронироваться от того, что делает Иисус на их глазах. И они бронируются. Они отключают свой разум. Впадают в неразумие. Это один из таких способов, которые люди применяют для защиты от того, чего они не хотят видеть. Отключается та часть разума, которая, как бы, видит. То есть люди формально, глазами видят, ушами слышат, а в их ум это не входит. И то поучение, ради чего Христос это делал, не входит в их ум. И те слова, которые они говорят: "Что бы им сделать с Иисусом", - это не значит, что они Его обязательно хотят убить или её что-то. Они хотят Его устранить, чтобы Он не тыкал им в глаза вот этими вещами, которые они не то, что не могут, они не хотят понять. Чтобы не видеть. Чтобы вот это всё вот с глаз долой. Вот что вот они хотят с Ним сделать пока, на данный момент.

Всё. Мы с вами закончили этот фрагмент.