Борис Балтер. Лекции по Евангелию от Луки. Лекция 7.
Мы продолжаем с вами читать вторую главу Евангелия от Луки, и сегодняшний отрывок, который мы с вами прочтём, можно назвать просто: Сретение. Вы, конечно, слышали это слово. У нас и бульвар Сретенский, и монастырь Сретенский. Вот они от этого, от Сретения Христа с, так сказать, Ветхим Израилем в лице пророка старца Симеона. Этот рассказ начинается с двадцать первого стиха второй главы. Вот давайте прочтём. Предыдущий рассказ был о Рождестве, и вот прошло восемь дней. "По прошествии восьми дней, когда надлежало
обрезать Младенца, дали Ему имя Иисус, наречённое Ангелом прежде зачатия Его во
чреве. Вот давайте мы с вами сейчас начнём прямо с первого стиха, то есть с двадцать первого номера, разбирать то, что мы только что прочли. Мы видим, что сначала речь идёт об обрезании Христа, и такое впечатление иногда возникает, что, а вот всё то, что говорится дальше про пророка Симеона и так далее, - это вот Христа принесли обрезать в Храм. На самом деле ничего подобного. Обрезание совершалось на восьмой день, а вот это вот появление в Храме женщинам с младенцами разрешалось примерно на сороковой только день после родов. Это был такой, так сказать, период, так сказать, выдерживания. Я не буду уже останавливаться на резонах, но там были свои резоны для этого, что после родов, значит, вот, в течение какого-то времени не появлялась женщина, и, значит, с младенцем тоже не появлялась в Храме. Так что это два разных события. В этом стихе, где говорится об обрезании, это действительно такая была традиция - одновременно с обрезанием нарекать имя младенцу. И мы видим, что это имя - оно, имя, которое, собственно, не родители придумали, а его Бог придумал. Иешуа - это означает, ну, так, в чуть-чуть-чуть-чуть таком, как бы сказать, округлённом переводе "Спасение Божие" или "Спасение от Бога". Имя значимое. Конечно, все эти имена значимые. Они не просто так появляются. В менталитете древних евреев вообще имя, оно отражает сущность духовную человека, а там более, если речь идёт о таких людях, как Иисус и как Иоанн, потому что он тоже. Его имя не родителями придумано, а от Бога вот Ангелами дано ему. И вот интересно, что это приходящее с Небес имя, оно входит в совершенно земной акт обрезания младенца. Вот это вот сочетание, соединение Небесного и земного. В этом особенность вообще Библии. И я бы сказал, что в этом сильная сторона Ветхого Завета, потому что он, несмотря на то, что он, как бы, очень далеко разводил Бога и людей и землю, но всё равно вот было это ощущение, что Небесное как-то соединяется с земным, входит в земное. Конечно, не так, как во Христе ещё, но как-то. Вот, например, вот так. Тем, что Божественное имя, нарекаемое младенцу, нарекается во время совершенно земного обряда обрезания. "А когда исполнились дни очищения их по Закону Моисееву, принесли Его в Иерусалим, чтобы представить пред Господом". Вот это очищение - это очищение матери после родов, где-то спустя сорок дней. Полагалось принести в жертву за очищение агнца, то есть ягнёнка, и горлицу, ну, а самые бедные могли двух принести горлиц или двух голубей. Ну, и Мария, видимо, так сказать, они с Иосифом, конечно же, были люди небогатые, Она, видимо, не ягнёнка, а этих двух голубей принесла. Здесь, в рассказе об этом самом очищении, на самом деле, соединены три обряда. Соединён обряд очищения женщины вот с такой вот жертвой, как здесь сказано; соединён обряд представления младенца Богу, который совершал священник, как бы беря его на руки и представляя Бог. Этот священник не Симеон. Симеон же не священник. Это священник, который в этот день совершал такую службу в Храме. И третий обряд - это обряд выкупа младенца, если это был первородный младенец, у Бога, потому что это из Ветхого Завета идёт, что все первородные, животные ли, люди ли, они Божьи. Если мы хотим, чтобы они не Божьи были, а, то есть, чтобы их не в жертву Богу приносить, как вот первородных животных, то их надо выкупить. И вот их выкупали, давая пять шекелей за мальчика. Это, кстати, это не так мало. Пять шекелей - это так, примерно, где-то от сорока до восьмидесяти граммов серебра. Довольно серьёзная сумма для людей, которые, как вы видите, не могли даже ягнёнка купить, чтобы пожертвовать в Храм. Ну, я ещё скажу об этом значении первородства. Вот в следующем стихе сказано: "Как предписано в Законе Господнем, чтобы всякий младенец мужеского пола, разверзающий ложесна, был посвящён Господу". Разверзающий ложесна - это значит рождающийся нормальным путём, через родовые пути, а не, скажем, методом кесарева сечения, которое к тому времени уже было известно. И вот это вот, что именно первородных младенцев
как-то вот И вот эта вся история с, как вы помните, с
Иаковом и Исавом, как они, так сказать, не могли поделить первородство, она об
этом. О том, что если бы первородство было просто как владение, там, скотом, -
то ради Бога, Ну, а в Иисусе это первородство, оно приобрело вообще особое некое значение. Дело в том, что ведь Иисус, как мы это уже сегодня, в Новом Завете, понимаем, - Сын Божий. То есть, Он вот именно Первородный, Единственный Первородный Сын Божий. И одновременно Иисус, как это ни парадоксально покажется, Первородный Сын Израиля. Понимаете? Это только вот, только сейчас Израилю родился достойный наследник. Понимаете? Всё то, что было до этого, - это, как бы, не то. Вот. И это так, потому что тот Замысел Божий об Израиле, который начинался, там, с Авраама, а на самом деле ещё до Авраама, этот Замысел вот именно в Христе как в Наследнике Замысла получил продолжение. Дальше. "И чтобы принести, по речённому в Законе Господнем, две горлицы или двух птенцов голубиных". Ну, это я говорил, что, что это дар бедных за очищение. И вот дальше начинается о Симеоне. "Тогда был в Иерусалиме человек, именем Симеон. Он был муж праведный и благочестивый, чающий утешения Израилева, и Дух Святой был на нём". Вот это "чающий утешения Израилева", то есть чающий мессианского избавления для Израиля. Его чаяли, то есть ожидали, надеялись на него очень по-разному. Были, например, такие чаятели, как зелоты, вот примерно в то же самое время, которые считали, что избавление Израиля состоит в том, чтобы скинуть римское владычество. А для этого любые средства хороши. Если надо резать римлян - будем резать римлян. Если надо резать своих, которые сотрудничают с римлянами, - будем резать своих тоже. Конечно, он абсолютно не из таких, ждущих
спасения, Симеон. Он из мирных. А какого же спасения он ждёт? А на самом деле
он сам не знает, какого спасения он ждёт. Он сам не знает ещё, Каким будет Этот
Мессия. Он даже вот, только вот Его держа на руках, Этого Мессию, будущего ещё,
в Котором всё ещё скрыто, он как бы вот этим своим пророческим духом предвидит,
прозирает смутно ещё, как оно будет. А до этого он вообще не понимал, и никто
не понимал, что такое это спасение Израиля То, что здесь сказано, что Дух Святой был на нём, это означает простую вещь - что он был пророк. Такой же пророк, вот как там дальше Анна. А вот тут он пророк. Он пророчествует о дальнейшей судьбе Иисуса Христа. Один из долгого ряда. Поэтому когда, знаете, когда говорят, что в Израиле не было пророков после, там, там, Малахии и так далее, - это не совсем правильно, потому что, да, книг библейских пророков действительно нет, а люди вот такие с пророческим даром, как мне кажется, были всегда. Просто это проблема Израиля, что в нём уже этих людей не так слушали и уже даже вот от них книги-то вот эти не хранили и не записывали их речи, поэтому не вошли они в Библию. Вот в чём дело. А пророки-то - Бог даёт Духа Своего всегда. Двадцать шестой стих. "Ему было предсказано Духом Святым, что он не увидит смерти, доколе не увидит Христа Господня". Это слова, в сущности, о выполнении миссии Симеона в его жизни. Вот этой его пророческой миссии. Что она не закончена до тех пор, пока не произошло некое вот такое важное событие. И эти слова, они относятся не столько даже к Симеону, они относятся к Израилю в целом, потому что Симеон - это не просто человек, пусть даже пророк. Он в этом, в этом фрагменте символ всего Израиля. И миссия Симеона символизирует миссию вот этого ветхозаветного Израиля, что она, эта миссия, кончается и передаётся вот с рождением Иисуса Христа, передаётся дальше Иисусу Христу. И здесь сказано, что Симеон не увидит смерти. То есть, вот когда увидит, он умрёт. Действительно, это так оно, как мы понимаем, и произошло спустя какое-то время после этого Сретения. Но в переносе на Израиль это что означает? Что Израиль умер после того, как появился Христос? Ну, конечно, как физически, как народ, как нация Израиль не умер, мы это с вами видим. Но тут вот такая тонкость, что Ветхий Израиль в каком-то смысле продолжается в Новом Израиле Христианском. А в каком-то смысле он и умер. И вот апостол Павел пытается мучительно выразить этот парадокс, эту странность в Послании к евреям, где вот эта вот двойственность, что Израиль Старый, он и, как бы, всё, исчезает, уступает своё место Новому, и не исчезает, продолжается в Новом тоже. Мне, мне трудно найти подходящие, так сказать, для этого слова. Какой-то аналогией, может быть, приближённой, служит то, как вот родители, да, уступают место детям. Ну, умирают - и всё. Их место занимают дети, так сказать, там, как глава семьи, хозяйство наследуют и так далее, и так далее, и так далее. Как там писал Пушкин: "И наши внуки в добрый час Из мира вытеснят и нас". Но здесь имеется в виду не совсем такое продолжение существования, как вот родители умирают и продолжают существовать в преображённом таком виде. Нет, нет. Израиль умирает и при этом остаётся в живых тоже. Я не знаю, как это описать человеческими словами. Это какая-то такая, знаете, уже вот Божественная парадоксальная правда. Но нам это надо понимать. Вот в Симеоне это явлено - наследственность, наследование и одновременно конец миссии. "И пришёл он по вдохновению во Храм, и когда родители принесли Младенца Иисуса, чтобы совершить над Ним законный обряд, он взял Его на руки, благословил Бога и сказал". Вот Симеон встречается с родителями Христа, и, самое главное, с Самим Христом, пусть ещё Младенцем. Это драматический момент. Я должен вам сказать, что вот Достоевский обожал такие неожиданные встречи. Ну, вот это вот, и в Братьях Карамазовых, и особенно в Идиоте это видно, потому что для него они были двигателями действия. Вот, так сказать, какая-то энергетика во время этой встречи неожиданная выделяется - и действие идёт вперёд. Вот так, на самом деле, у Луки в каком-то смысле тоже. Эта драматическая встреча - это двигатель всего дальнейшего действия, которое описывает Лука, то есть, фактически, всей земной жизни Иисуса. То есть, мы видим здесь, что в Замысле Божием, который, в принципе, можно было бы теоретически осуществить, не подталкивая Его через вот эту встречу с Симеоном. Люди играют важную роль, подталкивая этот Замысел Божий. Встреча вот двух людей, вот этих, Христа Младенца и Симеона, она подталкивает, сообщает какую-то энергию, если угодно, вот этому Божественному Замыслу, и он движется дальше. Понимаете? Это вот соучастие человека в Божественном Замысле - это одна из очень возвышающих нас и трудных для понимания вещей, потому что мы же при этом понимаем, что Божественный Замысел, он вот какой есть, такой есть, а мы, люди, склонны от него отклоняться. Ну, и тем не менее, вот это сочетание свободы человеческой с неизменяемым Замыслом Божиим в совокупности образует тот парадокс, который называется путями Божиими в мире или, там, путём Божиего Замысла в мире. Вот здесь сказано, что он в двадцать восьмом стихе взял Его на руки. То есть, вы себе представляете, да: вот Мать Его держит на руках, он берёт у Матери. С рук на руки передаёт Мария Симеону. Это значимый жест. Что он значит, особенно в глазах такого чуткого к этим вот драматическим подробностям писателя, как Лука? Иисус до этого - Он всего лишь Сын Своей Матери, Он всего лишь Младенец, в своей человеческой ипостаси, я имею в виду. Я не говорю про Божественную, так сказать, Его природу. А в человеческой природе так: всего лишь Младенец. Он ещё не имеет никакой, так сказать, общественной функции и значимости. И это Его общественное действие начинается с того момента, когда Ветхий Израиль в лице Симеона принимает Этого Новорождённого Младенца к себе и говорит: Он мой, в сущности. Говорит: Он мой, Он продолжатель моего дела. Вот что, так сказать, вот в этом значимом жесте. Вообще, в древности жесты были более значимы, чем слова. Помните, мы читаем в Библии, как там надо было, там, ухо, там, прибить, там, рабу, к двери или, там, я не знаю, обувь, там, разуть, там, кого-то, так сказать. Вот такие жесты они совершали, потому что они чувствовали их очень глубоко, глубже, чем слова. Вот здесь это такой жест - передача с рук на руки. Мы и сегодня, когда говорим: передать с рук на руки, да, это же тоже для нас значимые слова. И вот сказал: "Ныне отпускаешь, отпущаеши... Ныне..." Я эти слова по-церковнославянски уже запомнил и иначе просто даже не могу произносить. "Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром". Эти слова, которые мы все, в общем-то, можем произнести в конце нашей жизни, мы их можем произнести в конце какого-то нашего дела. И наверно, иногда просто хочется даже эти слова произнести, когда что-то кончается. Знаете, вот выдал замуж дочку, так сказать. Да вот? Всё. Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко. Дело сделано. Так я вам хочу сказать, что наша Софочка умерла на этих словах, когда вот пелись эти слова вот там, на концерте, на котором она присутствовала. Там, на музыку митрополита Илариона. Понимаете, это не случайность. Таких случайностей быть не может. И вот, ну, это вот ровно оно. Понимаете? Это вот, так сказать, как бы, библейский архетип, библейский образец проявился на наших глазах. Ну, мы, конечно, изумляемся. В Библии много раз написано, как люди изумлялись, как Иоанн Креститель изумлялся, когда то, что он читал в пророках, вдруг он видит Христа на кресте и видит, как то, что описано в пророках, совершается на его глазах. Вот так вот здесь совершилось, так сказать, в жизни вот нашей небольшой общины это Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко на примере Софы, светлая ей память. "Ибо видели очи мои Спасение Твоё". А что видят его очи? Его очи видят Младенца. Ну, что же, Этот Младенец - это спасение? В том-то и дело, что он сквозь Этого Младенца видит будущее. Он видит, на самом деле, эсхатологическую перспективу. Не просто даже спасение Израилево, вот там, как римского владычества. Спасение всего человечества, спасение всей твари от владычества дьявола. Вот это ему дано пророческим этим Духом Святым увидеть сквозь, как бы, Этого Младенца просвечивающее вот такое отдалённое будущее. Дальше, собственно, вот эта мысль, её, так сказать, такой вот разворот гигантский, продолжается: "Спасение Твоё, которое Ты уготовал перед лицом всех народов". Это вообще ключевой момент. Это Ветхозаветный Израиль в лице Симеона говорит о том, что миссия его, ограниченная одним народом - еврейским, переходит ко всем народам. В виде кого? В виде Церкви, Которая в себя включает все народы. Вот Христианской Церкви. Он, этот Симеон, Ветхий Израиль словами Симеона, лучшее, что есть в Ветхом Израиле, это признаёт. Я должен сказать, что вот это удивительно - это ощущение, что миссия Израиля переходит ко всем народам, потому что Мессию ждали многие, ждали века. Но не было в ветхозаветном мессианстве совершенно этого ощущения, что оно относится не к освобождению и спасению Израиля, а что оно каким-то боком задевает другие народы тоже. Особенно вот так - что оно этим другим народам передаёт эту спасительную миссию. Это такое прозрение, конечно, этого Симеона. И в каком-то смысле всё начало Евангелия от Луки описывает, как рождается Новый Завет из Ветхого. Вот Иоанн Креститель, например. Так вот это вот тоже - как рождается Новый Завет из Ветхого в этом прозрении Симеона. И дальше продолжается вот эта мысль в тридцать втором стихе о вех народах: "Свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля". Я должен сказать, что ну нельзя так переводить. Там сказано по-гречески апокалипсис. Вот это просвещение - это апокалипсис, то есть, то, что называется откровением. Откровение Иоанна Богослова Апокалипсис. И у нас, конечно, это слово, употреблённое в тексте, вызывает апокалиптические ассоциации вот с этим Откровением Иоанна Богослова. То есть, что слава народа Израиля, она явится. Когда? Вы подумайте сами. Вот пришёл Христос. И что мы видим в судьбе народа Израиля? Большую славу? Мы видим, что Храм разрушен, что евреев выгнали из Иерусалима, что две тысячи лет рассеяния. Это что - вот такая слава? Нет, конечно. В том-то и дело, что слава народа Израиля явится вот в этой апокалиптической перспективе, когда весь мир будет, так сказать, получит вот это откровение. Мы можем сказать так. Уже сегодня мы, знающие Новый Завет, можем проинтерпретировать слова Симеона о славе народа Твоего Израиля, что слава Израиля явится только в Новом Иерусалиме. Понимаете? Всё. Старая слава Израиля, когда тут Иерусалим, его Храм, - она кончается вот в этот момент, о котором мы читаем. В эти годы. Можно так сказать. В общем, с миссией Иисуса Христа, с разрушением Храма всё это кончается. Вот. А явится она опять, эта слава, в новом, возрождённом виде в виде Нового Иерусалима, который же не зря Иерусалимом называют. Представляете, какая слава Израилю, что вот то будущее, которое охватывает всю Вселенную. в соединении причём с Богом, в соединении твари с Богом, называется Новым Иерусалимом? И это уже не отменишь. Вот. Вот она - слава Израиля настоящая. Но она только тогда, только в этом конце времён. "Иосиф же и Матерь Его дивились сказанному о Нём". Ну, я вам хочу сказать, что они могли, может быть, и не дивиться. Вы же помните, что, Ангел что сказал Марии и как Мария вот в этом Своём гимне, который Она спела Богу перед Елизаветой, как Она явила достаточно глубокое понимание того, что происходит, но всё-таки не далёкое и глубокое, какое являет Симеон, видя эту перспективу того, что начинается сейчас, до конца. Ну вот, вот он, у меня такое ощущение, что он вот этим пророческим духом Новый Иерусалим и видит в конце, в точке Омега, в конце всего земного пути всего человечества и вообще всей твари. Вот. И конечно, они, если они хоть в какой-то степени, Иосиф и Матерь Его, вот это ощутили, наверное, как-то ощутили, может быть, даже просто по интонациям его, о каком размере, так сказать, происходящего идёт речь, то они, конечно, не могли не поразиться этому. Их и удивил, как мне кажется, сам звук того, как Симеон эти слова произнёс. Ну, я об этом звуке ещё скажу. "И благословил их Симеон, и сказал Марии, Матери Его: вот, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий". Что такое падение и восстание? Христос, Слово Божие, и особенно Слово Божие не такое, которое вот мы читаем или устами говорим, а Слово Воплощённое, - Христос ведь есть Слово Воплощённое, так Иоанн Богослов Его описывает в своё Евангелии, - это Слово, оно как меч, это вот по слову апостола Павла, меч, разделяющий души и сердца людей. Вот так людей разделяет, и даже душу каждого человека разделяет этот меч Христов на две части, из которых одна падает, а другая восстаёт. Так было в Израиле. Часть Израиля, которая распяла Христа, и другая часть Израиля, которая пошла за Христом, заплатив за это дорогую цену. Вот. Одни упали, другие восстали, поднялись ввысь. И так же и в душе отдельного человека тоже. Когда мы слышим Слово Божие, какая-то часть души должна упасть. Эта тёмная часть души, она должна уйти ближе к небытию, я бы так сказал, из нашей жизни. А другая часть должна подняться и стать актуальной, направляющей в нашей жизни, вот эта светлая часть. Вот это падение и восстание. И здесь сказано: "В предмет пререканий". Я, опять-таки, совершенно не понимаю, как так можно переводить, потому что в церковно-славянском тексте сказано совершенно точно: "знамение пререкаемое". Именно знамение. Так в греческом тексте: семейон, знамение. То есть, это знак какой-то, событие, которое имеет глубокий, если так можно выразиться, богословский, вселенский смысл. Вот Он, Христос, таков. И вообще, я вам должен сказать, что мы когда читаем рассказ о жизни Христа во всех Евангелиях, - это же сплошная цепь знамений вот таких. То есть не просто чудес. Чудес, которые должны что-то показать о Боге и об отношениях Бога с людьми. Которые должны людей чему-то научить. Вот что такое знамение. И Он, Христос, весь - одно такое, если так можно выразиться, сконцентрированное знамение. Вот что имеет в виду Симеон. А второе, что он имеет в виду, конечно, под словом пререкаемое знамение, что это то, о чём я сказал выше, что Его не будут принимать многие. С Ним будут спорить. Я даже хочу к этому добавить, что это знамение как лакмусовая бумажка, которая отбирает людей и делит их на граждан будущего Царства Небесного и на граждан, ну, вот, так сказать, пока что этого земного царства. И дальше Симеон говорит Марии: "И Тебе
Самой оружие пройдёт душу, да откроются помышления многих сердец". Это
оружие или Обратите внимание на тире, которое здесь сказано. Слова "Тебе Самой оружие пройдёт душу" - это вставка, это, как бы, вводный оборот, потому что если мы его на секундочку мысленно вынем, то прочтётся так, вот из предыдущего стиха: "Лежит Сей на падение и восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, да откроются помышления многих сердец". То есть, важно понять, что "откроются помышления многих сердец" относится не к душе Марии, что Она увидит помышления многих сердец, а что через вот эту вот миссию Христа в Израиле многие падут, многие восстанут, будут пререкания и откроются помышления многих сердец. Что такое эти помышление многих сердец? Они помышления-то хорошие или плохие? - вот так спрошу я себя наивно. Греческое слово диалогизмэ, которое употреблено, как правило, употребляется в слегка осуждающем оттенке в Новом Завете. То есть, ну, мысли, ну, такие мысли, которые, как бы, лучше бы их не было. То есть, здесь, конечно, это, наверно, тоже есть. То есть, откроются те змеи, которые гнездятся в душах людей. Знаете, как на иконе, так сказать, Крещения Христова в Иордане, там нарисованы в виде человечков такие змеи, которые, как бы, прячутся в воде Иордана. Вот так в душах человеческих прячутся эти змеи. А змея-то - это символ дьявола. Вот эти вот маленькие чертенята прячутся в душах людей. И вот они откроются. Ну, я хочу добавить от себя, что хотя вот это слово диалогизмэ, оно, вообще, имеет такой отрицательный, как бы, смысл, но откроются и добрые помышления, и благие тоже, потому что многие люди, вот такие вот тоже, может быть, как Симеон, они, ну,как бы, не понимают ни сами себя, ни своё место в мире, ни замысел Бога о мире. И вот когда Христос Своей проповедью им всё это откроет, они скажут дружно, эти люди: "Да, да, да! Мы всё это чувствовали в своих душах, мы только не могли сказать. Мы вот это знаем, мы это хотим, мы хотим этим путём идти". Это тоже откроется. И это и будет то самое восстание многих в Израиле, о котором здесь идёт речь. То есть, всё-таки не только злые помышления, а и добрые тоже. Дальше рассказывается об Анне. "Анна пророчица, дочь Фануилова, из колена Асирова, достигшая глубокой старости, прожив с мужем от девства своего семь лет, вдова лет восьмидесяти четырёх, которая не отходила от Храма, постом и молитвою служа Богу день и ночь". И вот я хочу сказать, что вот она - это просто пара Симеону. Она такая же, как он, благочестивая, такая же, как он, старая, и тоже она воплощает, как бы, Ветхий Израиль, просто в женской ипостаси. Вы знаете, это, на самом деле, как мне кажется, элемент замысла Луки, что он показывает парами вот это вот, так сказать, людей, которые, как бы, возвещают рождение Нового Израиля из Ветхого. Одна из этих пар, как бы, самая очевидная - это Иосиф и Мария, вторая пара - это Захария и Елизавета. Как вы понимаете, о Захарии, значит, можно было бы и не рассказывать, просто сказать: "Вот родился у Елизаветы сын". А третья пара - это вот эта, Анна и Симеон. У меня, вы понимаете, это такое ощущение, что, вот, так сказать, что полнота - это когда мужское начало соединяется с женским. И вот в этих делах пророческих, богословских тоже. "И она в то время, подойдя, славила Господа и говорила о Нём всем, ожидавшим избавления в Иерусалиме". Вот это избавление Иерусалима здесь - это, конечно, ключевые слова. Обратите внимание, что Симеон, видимо, увидев хотя в том, в чём будет состоять избавление Иерусалима сквозь вот Этого Младенца, Который у него на руках лежит, он об этом вот явно здесь не говорит. А говорит об этом Анна. Она как бы дополняет Симеона, раскрывая ту сторону пророческого видения, о которой сам Симеон не говорит. Она рассказывает людям вот это вот, что они уже веками повторяют, что Мессия избавит Иерусалим, что Мессия спасёт. Что это будет? Потому что никто же до тех пор не понимал толком, что это будет. И вот она это, так сказать, видимо, как бы, так сказать, в два голоса с Симеоном, если так можно выразиться, растолковывает. Ну, вот я теперь хотел сказать несколько слов об общем, так сказать, смысле того, что мы прочли, взглянув на это сверху, со стороны. В этом эпизоде, как в узле, сходятся несколько
линий Евангелия от Луки. Одна линия такая драматическая, похожая на то, что в
греческой драме часто - линия судьбы. То есть, здесь даётся пророчество о
судьбе героя. Я должен сказать, что такое во многих греческих драмах, ну вот,
например, в драмах об Эдипе. Просто драма начинается с того, что
предсказывается судьба героя, но герой сам ещё не понимает, что это Вторая линия которая проходит через этот узел, - это линия, связанная с Израилем. Встреча Ветхого Завета и Нового Завета, Ветхого Израиля и Нового Израиля. Ну, об этом я уже говорил. Это уже понятно. Ну, и третья линия, линия богословская, - вот эта эсхатологическая линия, видение того, как вот это вот видение конца света, конца вот этого пути Израиля и вообще всего мира, вдруг, как бы, оно как молнией какой-то сверкнуло и на секундочку просветило, и увидел это Симеон и Анна, и Лука это передаёт. Вообще я должен сказать, что эсхатологичность пронизывает весь образ Симеона. Симеон этот, он не просто такой человек. Ну, он человек, конечно. Но вот если говорить о том, какое он символическое значение имеет, он человек конца, человек завершения, человек полноты. А полнота миссии Израиля, она даже не в этот момент совершается. Она совершается только в конце времён, в Апокалипсисе, в Новом Иерусалиме. Вот такие три линии, - линия драматическая, судьбы; линия Израиля и линия эсхатологическая соединяются как в узле в этом вот рассказе о Сретении. И с этим связана сила этого рассказа, то, что он так пленял и, так сказать, как-то заставлял задуматься многих людей. Ну, вот я могу назвать Бродского Иосифа Александровича, который замечательный стих ему посвятил. Симеон в этом тексте, я ещё раз говорю, не просто человек, а он символ. Он, во-первых, воплощает лучшее в Израиле. Именно это подчёркивается. В Израиле много всего было, и хорошего, и плохого. Он воплощает лучшее, то что Бог хотел в Израиле иметь, видеть. И вот этот Ветхий Израиль, самый лучший, какой есть, передаёт полномочия. Передаёт полномочия от Ветхого Израиля Новому. И, если так можно выразиться, весь этот эпизод показан как бы в скрещении, как, знаете, в Ленинграде двух зорь. "Одна заря сменить другую Спешит, дав ночи полчаса". Вечерняя заря и утренняя заря. Вечерняя заря сходящего уже где-то Ветхого Завета и утренняя заря восходящего Нового Завета. Вот в этом скрещении весь эпизод и сам Симеон, если так можно выразиться, вот этим двойным светом освещён. Вот Ветхая, вечерняя заря, она связана с рассказом об этих древнееврейских обрядах, совершаемых в Храме, да и о самом Храме. Это то, чему предстоит исчезнуть уже полвека спустя или семьдесят лет спустя после этого. А восходящая, Новозаветная заря, она связана с предыдущим рассказом, рассказом о Рождестве Христовом. Понимаете, этот рассказ, на самом деле, не о ночи, а об утре. Утре начинающемся Нового Завета. Ещё ночь, но уже утро. Это тоже, кстати, слова Ветхого Завета. Это из Исайи: "Сторож, сторож! Сколько ночи? - Ещё ночь, но уже скоро утро". Вот так. Вот эта вот утренняя скорая заря здесь светит. Здесь важны слова об язычниках, конечно. Эти слова об язычниках - это уже означает, что начинается Новый Завет. Я бы сказал так, что, и когда мы говорим, что Симеон - это символ Израиля, это не весь ещё этот символический ряд, не во всей его полноте. Дело в том, что сам Израиль - это символ всего человечества. Он таков в Ветхом Завете. Бог ре об этом народе заботится специально, как о Своём любимце, а просто Он на этом народе показывает и делает то, что Он хочет сделать для всего человечества. Тот есть, вот как Симеон показывает Израиль, так Израиль показывает весь мир. И, поэтому, естественно, вот этот символический ряд - Симеон, Израиль и всё человечество, включая язычников - он, так сказать, и фигурирует в этом рассказе о Сретении. Это, на самом деле, Сретение не только в Израиле и с Израилем, а это Сретение со всем миром, Встреча со всем миром. И потому что иначе непонятно, какого избавления для Израиля ждут все. Потому что, ну, вы понимаете, самому Израилю Бог при всём желании никакого избавления существенного дать не мог. Ну, Он мог его, Бог, избавить от владычества римлян. Ну и что? Израильтяне сотни лет жили без владычества римлян. И что хорошего? Мы вот читаем обо всех безобразиях, которые творились в Израиле в эти столетия. Прямо в самой Библии и читаем. В том-то и дело, что нельзя дать свободу одному Израилю. А можно дать свободу Израилю сыграть роль в Замысле Божием, который освобождает всё человечество, и Израиля в том числе. Ну, вот я вам рассказало том, о чём хотел рассказать. А в заключение я хотел бы сделать то, что мне самому просто вот приятно сделать. Я хочу вам прочесть Сретенье Бродского, как он описал то, что мы только что прочли. Это стихотворение написано как подарок Анне Андреевне Ахматовой в день её рождения.
Когда она в церковь впервые внесла Дитя, находились внутри из числа людей, находившихся там постоянно, Святой Симеон и пророчица Анна.
И старец воспринял Младенца из рук Марии; и три человека вокруг Младенца стояли, как зыбкая рама, в то утро, затеряны в сумраке храма.
Тот храм обступал их, как замерший лес. От взглядов людей и от взоров небес вершины скрывали, сумев распластаться, в то утро Марию, пророчицу, старца.
И только на темя случайным лучом свет падал Младенцу; но Он ни о чем не ведал еще и посапывал сонно, покоясь на крепких руках Симеона.
А было поведано старцу сему о том, что увидит он смертную тьму не прежде, чем Сына увидит Господня. Свершилось. И старец промолвил: «Сегодня,
речённое некогда слово храня, Ты с миром, Господь, отпускаешь меня, затем что глаза мои видели это Дитя: Он - твое продолженье и света
источник для идолов чтящих племен, и слава Израиля в нем». - Симеон умолкнул. Их всех тишина обступила. Лишь эхо тех слов, задевая стропила,
кружилось какое-то время спустя над их головами, слегка шелестя под сводами храма, как некая птица, что в силах взлететь, но не в силах спуститься.
И странно им было. Была тишина не менее странной, чем речь. Смущена, Мария молчала. «Слова-то какие…» И старец сказал, повернувшись к Марии:
«В Лежащем сейчас на раменах твоих паденье одних, возвышенье других, предмет пререканий и повод к раздорам. И тем же оружьем, Мария, которым
терзаема плоть Его будет, Твоя душа будет ранена. Рана сия даст видеть Тебе, что сокрыто глубоко в сердцах человеков, как некое око».
Он кончил и двинулся к выходу. Вслед Мария, сутулясь, и тяжестью лет согбенная Анна безмолвно глядели. Он шел, уменьшаясь в значеньи и в теле
для двух этих женщин под сенью колонн. Почти подгоняем их взглядами, он шёл молча по этому храму пустому к белевшему смутно дверному проему.
И поступь была стариковски тверда. Лишь голос пророчицы сзади когда раздался, он шаг придержал свой немного: но там не его окликали, а Бога
пророчица славить уже начала. И дверь приближалась. Одежд и чела уж ветер коснулся, и в уши упрямо врывался шум жизни за стенами храма. Он шел умирать. И не в уличный гул он, дверь отворивши руками, шагнул, но в глухонемые владения смерти. Он шел по пространству, лишенному тверди,
он слышал, что время утратило звук. И образ Младенца с сияньем вокруг пушистого темени смертной тропою душа Симеона несла пред собою,
как некий светильник, в ту черную тьму, в которой дотоле еще никому дорогу себе озарять не случалось. Светильник светил, и тропа расширялась.
|