Борис Балтер. Лекции по Евангелию от Луки. Лекция 1.

Ну, хорошо. Я надеюсь, все нашли начало Евангелия от Луки. И вот давайте мы с вами начнём читать.

Сначала прочтём с вами первые четыре стиха первой главы, которые из себя представляют нечто вообще уникальное во всех Евангелиях. Они из себя представляют введение, где автор пишет, зачем он вот это всё написал. Такого больше нигде нет. Ни в одном Евангелии. Это вообще очень нехарактерно для жанра Евангелий.

Такие вещи в греческой литературе бывали, ну, например, вот в исторических книгах. Например, Геродот Галикарнасский, знаменитый историк, первый историк вообще, от которого происходит слово "история", он начинает свою Историю со слов, вот, "Геродот, там, Галикарнасский, он написал эти книги, чтобы не забылись великие деяния, совершённые как греками, так и варварами", ну, и так далее, и так далее.

В каких-то, в каких-то книгах такого технического характера иногда объяснялось, там, астрономических, математических ,объяснялось, вот, что эта книга, для чего она написана, кому она адресована. Но такого никогда не бывало в литературе ни художественной, ни, конечно же, в литературе религиозной греческой. А здесь вот это мы видим, и это очень ценно для нас. Более того, я хочу сказать, что вот эти вот первые четыре стиха, которые из себя представляют вот это введение, они написаны, как говорит большая часть комментаторов, лучшим греческим языком всего Ветхого, всего Нового Завета.

Ну, и действительно, там этот язык такой, я даже не знаю, как это передать. Понимаете? Он такой, вот! Он такие слова там подбирает, это, знаете, это такие слова, слова, даже греки, так сказать. из того времени, да, они: "Да, эка завернул!" Вот так они могли бы сказать. Не то, что уж это как-то очень мудрено, но сами слова подобраны такие нечастые, и, я бы сказать, очень уместные. И вот для чего это? Потому что дальше он говорит гораздо более нормальным таким, простым языком после этого введения.

А это, наверно, для того, чтобы дать тем самым намёк, что он дальше рассказывает всё Евангелие. Это, как бы, еврейская история. Еврейская - потому что она, действительно, вся строится, там, на связях с Ветхим Заветом, на пророчествах и так далее, и так далее. И мы с вами  вот немедленно после того, как закончим это введение сегодня, перейдём к чтению Рождества, там, зачатия и Рождества Иоанна Крестителя. Это вот такая типично еврейская история.

Вот Лука, он же человек такой, как бы, двойной. Он же, с одной стороны, очень хорошо проникнулся вот этим вот еврейским богословием, ветхозаветной историей, всем тем, на чём, собственно, и построено Христианство. А с другой стороны, он всё-таки грек, он человек другой культуры, и вот он хочет, как бы, перевести, перетранслировать, спроектировать из этого еврейского мира в греческий мир. И поэтому он, как бы, вот этим введением даёт намёк читателю, читателю-греку, культурному греку, мы дальше с вами увидим, примером которого является не просто Феофил, который здесь упомянуть в третьем стихе, а достопочтенный Феофил, то есть человек достаточно высокого общественного положения. Вот он этим людям даёт понять: я один из вас. Я умею это, я знаю это. Я всей этой культурой владею.

Но я вам вот сейчас перескажу вот эту вот еврейскую историю, как бы, нашим, конечно, греческим языком, но я её перескажу, потому что она для нас чрезвычайно ценна, она нам нужна. Мы должны принять эту еврейскую историю в свой греческий мир, потому что ну вот только в этом спасение. И для евреев, естественно, и для нас, греков, тоже. Да, для всех. Вот. Понимаете? Поэтому вот эта вот интонация начальная этого  введения, она не случайна. Он, если так можно выразиться, вставляет еврейскую историю в греческую рамку для того, чтобы она вот в этой упаковке она, так сказать, его читателям была понятнее, вот, вот их мировоззрению.

Ну, и ещё, прежде чем начать читать, одно замечание, которое относится не только к этому введению, а вообще я повторю то, что говорил в прошлый раз про Евангелие от Луки. Что Лука, он отличается от Иоанна тем, что он не так вот возвышенно все богословски говорит. Он отличается от Матфея тем, что он вот не так всё, как бы, выводит из Ветхого Завета, не так связан с Ветхим Заветом. Он по-своему отличается и от Марка тоже.

Но вот его особенность, этого тельца такого вот земного, как я говорил в прошлый раз, в том, что он нам рассказывает, в общем-то, земную историю, некую драму жизни Христа. И он нам показывает, хочет показать, и это ему и удаётся, как Небесное в этой земной истории отражается. Вот это именно чем-то похоже и на то, как построены греческие драмы, вот всякие там Эсхил, Эврипид, Софокл, о которых я рассказывал в прошлый раз. Вот они же, так сказать, их драмы - это именно замысел богов, судьба, которая проявляется вот в словах, поступках, жизни людей.

Вот у Луки в чём-то похожий замысел. Только тут это Небесное - это, конечно, не греческие никакие боги, а это именно Замысел Бога Израиля. Вот он Его показывает через Его проявление в земной жизни. Это тот подход, тот угол зрения, под которым я постараюсь читать вообще всё это Евангелие от Луки. И мы давайте тоже вот это иметь в виду - Небесное, отражённое в земном, в земном, в земной драме. Вот особенность этого Евангелия.

Ну, давайте теперь прочтём. Введение - это первые четыре стиха.

"Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях, как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова, то рассудилось и мне по тщательном исследовании всего с начала по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил, Феофил, - это и так, и так читается, - чтобы ты узнал твёрдое основание того учения, в котором был наставлен".

Буквально каждому из этих стихов, - ну я говорю, это такая, как говорится, очень, так сказать, такая, насыщенная, насыщенный текст, - к каждому из этих стихов нужно довольно много комментариев.

Первое - они не просто начали, как здесь сказано. В греческом тексте "эпихерисон" - "они приложили руки, стали руки свои к этому прикладывать". И само вот это вот выражение - "приложили руки" - оно, вот  в нём есть, может быть, мне это чудится, что-то снисходительное по отношению к тем вот другим, кто писали истории жизни Христа.

С одной стороны, у этого снисходительного отношения может быть вполне основание, потому что ведь писали-то не только то, что мы знаем. Вот Евангелие от Марка к этому времени наверняка уже было написано, Евангелие от Матфея, скорее всего, было написано, потом был вот этот источник Кю, о котором я вам говорил, запись просто слов Христа.

Но помимо этого до нас дошли десятки, без преувеличения, таких сказочек о жизни Христа. Вот буквально. Вот как Тысяча и одна ночь. Восточная сказка. То есть, просто вот люди, я понимаю, из самых лучших побуждений, но они сочинили, так сказать, просто какую-то басню о Христе. И они. басни, имели хождение, потому что простому человеку того времени трудно отличить, где настоящий рассказ о Христе, а где вот такая басня. Если до нас дошли десятки, то представляете, сколько было тогда? Сотни!

Церковь, конечно, из всего этого отобрала вот те трезвые, я бы сказал даже, скупые строки Евангелий вот четырёх, которые мы сейчас имеем. В те времена ещё не было канона Нового Завета. Читалось всё вместе. И вот он, может быть, конечно, говорит о них, об этих сказочках, и по отношению к ним он, конечно, имеет право на такой снисходительный взгляд.

Но, понимаете, этот снисходительный взгляд, может быть, он и относится и к его предшественникам, таким, уже вполне достойным, таким, как Матфей, например, и Марк. Здесь вообще, вот во всём этом тексте есть некая двойственность отношения к тем вот, о которых он здесь говорит: "кто начал составлять эти повествования". С одной стороны, он дальше пишет, что они, так сказать, "составляют эти повествования на основе рассказов очевидцев и служителей Слова". То есть, ну, всё нормально, у них хорошие источники.

А с другой стороны, понимаете, есть всё-таки, наверно, какая-то нотка у него претензий к этим своим предшественникам. Потому что, а чего бы он иначе стал писать? Он вот чего своё Евангелие написал? Значит, его не устраивали те Евангелия, которые были раньше? И вот это прослеживается, на самом деле, мы сейчас перейдём к тем четырём стихам, что и как его не устраивает.

Он пишет, что они не просто написали вот эти повествования, а они начали их составлять. Но что такое составлять? Составляют - значит, они не из головы пишут, а из кирпичиков каких-то составляют. Значит, были уже какие-то тексты, из которых, вот этих вот кирпичиков, и составлялись, составляли предшественники свои повествования, и Лука тоже пользуется такими же кирпичиками, письменными кирпичиками.

Он называет это дело "повествованиями", там, "деигесис" по-гречески. Это определённый жанр. Жанр, который из себя представляет не только рассказ о том, как было, но и объяснение того вот, что было и почему оно так было. И на самом деле вот этот жанр, вот такого повествования, как бы объясняющего, - это, возможно, жанр, которому Лука не хочет следовать в своём Евангелии. Он хочет ему что-то противопоставить, вот этому жанру, примером которого является, например, Евангелие от Матфея.

Мы его тут читали очень недавно по вторникам. Прочли, это заняло тоже очень много времени. И было видно просто, что Матфей, да, он повествует о жизни Иисуса Христа, но его, в общем, вот, как бы, что там реально происходило, его особенно даже не интересует. Его интересует, какая вот во всём этом Весть, вот это Благовестие Иисуса Христа проявляется. Вот Луку, видимо, такой подход не устраивает, он хочет больше какой-то конкретики. Он хочет больше точности. И это вот мы в последующих строках с вами увидим. То есть, слово "повествование", оно тут тоже насыщено вот таким определённым отношением со стороны Луки.

Здесь переведено в русском тексте "о совершенно известных между нами событиях". Это вот греческое слово "теплерофароминэй" оно не, означает скорее не "известных", а "свершившихся, исполнившихся", от слова вот "полнота". Вот это слово "полнота", оно переведено в русском тексте как "совершенно, а на самом деле оно может означать просто "исполнение": "События, которые сбылись, реально имели место среди нас".

Среди нас - среди кого? Кто эти "мы", о которых он пишет? То есть, понятно, что это христиане, но какие христиане? Он включает в это "мы" тех, кто составлял эти повествования раньше, авторов предыдущих Евангелий? Или он именно их рассматривает как что-то отдельное, а "мы" - это кто-то, кто обладает, ну, вот такой более полной, более точной информацией? Трудно сказать. Это, вот по этому тексту можно это понять и так, и так, что эти "многие, которые начали составлять", они, может быть, включаются в "мы" Луки, а может быть, и не включаются.

И дальше Лука говорит то, что для него очень важно, что информация, которая есть у него и вот у того круга, в котором он находится,  это "как передали нам то, то есть события из жизни Христа, бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова". Ну, эти очевидцы и служители Слова - это, конечно, апостолы. Но вы обратите внимание, что у Луки тут есть некая двойственность. Он, с одной стороны, пишет, что они это передали нам вот эту информацию. То есть, а с другой стороны, он тут же пишет в первом стихе, что на основе этой же информации написаны предыдущие Евангелия. То есть, вот такая двойственность, опять же, отношения к авторам предыдущих Евангелий. То ли это "мы", то ли это всё-таки противопоставлено "нам".

Кто эти самые "очевидцы и служители Слова", о которых он здесь пишет? Интересно, что ведь ему самому, Луке, скорее всего, те, кто были действительно очевидцами Слова, Матфей, Пётр и так далее, и так далее, они, ну, конечно, могли ему передать, но у них свои Евангелия. Вот у Матфея своё Евангелие, у Петра, считается, что он рассказал, в основном, Марку. Евангелие от Марка написано по материалам Петра. А если спросить, по чьим рассказам-то говорил, писал Лука, то, ну, во-первых, можно сказать: конечно, по рассказам Павла. Ну, потому что Лука был сотрудником Павла, который много лет с ним провёл. Ну, Павел же, его нельзя назвать очевидцем Слова. Павел же Христа не знал вот в этой жизни.

Ну, кто ещё? Ну, может быть. Богородица. Есть такая церковная легенда, она может быть вполне, так сказать, обоснована, что вот эту всю историю детства и рождения Иоанна Крестителя и детства и рождения Иисуса Христа ему рассказала Богородица. Ну, это логично, потому что, а кто это ещё мог знать? Апостолы откуда бы могли это знать, как от Неё же, не от Неё же Самой, не от Марии? Вот. Но Её нельзя назвать служителем Слова. То есть, видимо, Лука каких-то, видимо, знал апостолов, которые никак не отражены в его Писаниях, а на их рассказы при этом он опирается.

Здесь написано, что "они были очевидцам и служителями Слова", и Слово здесь с большой буквы и у меня, и у вас, вероятно, тоже. И
это означает определённую интерпретацию, потому что Слово с большой буквы - это Иисус Христос, Сын Божий, Который является, как по Евангелию от Иоанна, "в начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог".

Только такой смысл имеет Слово с большой буквы. Но это всё только после Иоанна Богослова, после его Евангелия появилось такое понимание Слова. Может быть, конечно, Лука о чём-то подобном догадывается, но в его время, если бы он так написал, никто бы просто даже не понял, что он это имеет в виду.

Слово в его понимании, оно с маленькой буквы должно писаться. Это просто слово Благовестия Иисуса Христа. Это значит - очевидцы и служители той Вести, логос это по-гречески, той Вести, которую нёс Иисус Христос, того Благовестия, того Евангелия, которое он принёс. Служители Благовестия.

Обратите, кстати, внимание, что он здесь ссылается вот на источники не письменные. Устные. Вот очевидцы и служители слова. Но при этом, поскольку были какие-то кирпичики, о которых я говорил вам, в слове "составлять повествования", то очевидно, что были у него, у Луки, и письменные источники тоже, но он, видимо, считает их какими-то всё-таки вторыми по значимости, а первыми по значимости считает именно устные рассказы, то, что называется сегодня Предания.

И читаем дальше. Значит, вот поскольку вот, вот всю эту информацию он имеет, получил из разных источников, "то рассудилось и мне, по тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил". "Рассудилось". Это слово, которое употреблено здесь, греческое, оно означает "показалось целесообразным". Не просто вот взяло да в голову взбрело, мне рассудилось так, а именно что это определённый имеет смысл.

А какой смысл-то - добавлять ещё одно Евангелие к нескольким, которые уже имеются? Я думаю, что именно что для него, именно ему рассудилось, потому он увидел в других Евангелиях что-то, что он захотел, может быть, исправить, может быть, дополнить, а может быть, и, скорее всего, это самое главное, показать с другой стороны, под другим углом.

Тут написано "по тщательном исследовании всего сначала". Ну, более точный перевод с греческого был был таков: "тщательно восходя к началу". Обратите внимание: "начало". По-гречески это "архи". Это то самое слово, которое употреблено во втором стихе: "бывшие с самого начала очевидцами и служителями слова". И это слово, архи, необычайно насыщено и в греческом языке вообще, а в первую очередь в Евангелии. Оно насыщено богословским смыслом. Например, Евангелие от Иоанна вот начинается со слова "В начале было Слово". И это "в начале было Слово" - "эн архи эн о Логос". Это же самое архи.

Если перевести на греческий Книгу Бытия, которая начинается с первых строк Библии, со слов "В начале сотворил Бог небо и землю", то это начало, это тоже будет архи. То есть, понимаете, возникает вопрос: где же для Павла, для Луки это архи? Где начало-то? И тут у него принципиальное расхождение есть с Иоанном. Я даже думаю, что Иоанн потому так начал своё Евангелие - "В начале было Слово" - что он, может быть, в какой-то мере полемизирует этим с пониманием Луки. А Евангелие от Луки уже было написано к тому времени, когда появилось Евангелие от Иоанна.

Почему? Потому что для Луки начало - это вот, ну, самое-самое раннее, что на земле произошло вот в этой истории пришествия Христа на землю. Это даже не Его собственное, Христа, рождение, а это ещё только зачатие Иоанна Крестителя, который Предтеча ещё только Христа, который ещё Христу только проложит дорогу. И вот в понимании Луки это самое-самое раннее начало. Но Иоанн, в сущности, говорит своим Евангелием: нет, это не самое раннее начало. Самое раннее начало, оно вообще в Вечности, до начала. В начале было Слово, ещё когда мир не был сотворён. Ещё это начало, которое было до того начала, в котором сотворил Бог небо и землю. Вот.

То есть обратите внимание: здесь, в этом понимании слова "начало" Лукой, таком земном понимании, когда этот Замысел Божий пришёл на землю и стал как-то реально проявляться, вот проявляется такая конкретика, и я бы даже сказал, приземлённость Луки.

Здесь употреблено слово "тщательно". "Тщательно восходить к началу". Эта тщательность, она, естественно, подразумевает что? Ну вот что можно делать, тщательно исследуя? Работать с документами. По-моему, больше ничего. По-моему, речь не идёт о том, что он тщательно исследует то, что он слышит, там, ну, даже от Богородицы или от каких-то апостолов. Нет, я думаю, он тщательно исследует какие-то тексты, какие-то фрагменты, записи, сравнивает их между собою, видит, пытается найти какой-то общий знаменатель. Вот что это исследование, я думаю, означает. Очень такое, я бы сказал, почтенное и уважаемое греками занятие, и они его любили, это занятие, вот выявление, как бы, такой, общего такого логического знаменателя у разнородных источников.

И здесь, в этом стихе, употреблено ключевое слово "по порядку". Что означает "по порядку"? Это, вообще понимание этого слова есть ключ к тому, чтобы понять, почему и как Лука пишет своё Евангелие. Потому что "по порядку" может быть хронологически, одно за другим, как оно происходило. Нормально? Нормально. Но может быть "по порядку" не хронологически, а логически, исходя из какой-то вот концепции того, как вот, вот что из себя представляет спасение, принесённое Христом на землю,  вот он рассказывает сначала одно, потом другое, потом третье.

Это второй вариант. Как-то вот в этом роде пишет Матфей. Он поэтому стягивает различные фрагменты жизни Иисуса Христа, объединяя их вот именно по этой логической связи. Но у Луки и не это тоже. Хронология у него есть, но она у него не абсолютная. Я говорил вам о том, что она у него в самых ключевых моментах как раз нарушается. Я бы сказал, что порядок у него - это порядок шекспировской пьесы. Или порядок, ну, может быть, более адекватно, пьесы какого-нибудь Софокла или Эврипида. Там всё упорядочено. Там действие развивается от завязки, там, к экспозиции, к кульминации и так далее, и так далее. У него есть своя логика в развитии этого действия. Вот.

Но она необязательно хронологична. Мы знаем прекрасно, что могут писатели, драматурги переставлять местами. Сначала рассказать о том, что было позже, или вообще вначале рассказать о том, что было в конце. Да запросто. Но вот эта драматическая логика, тем не менее, сюжетная логика, она обязана присутствовать, иначе просто разваливается произведение. Вот мне кажется, у Луки такая логика. У него такой порядок. Я бы сказал, вот такой драматический порядок. Эсхиловский или шекспировский. Можно назвать как угодно.

Здесь написано, что вот таким образом "по порядку хочет описать". Что описать? Ну, жизнь Христа, там, учение Христа. Но на самом деле русское слово "описать", оно взято непонятно откуда, потому что
по-гречески написано "грапсай", что означает написать. И это вообще фундаментальное различие, потому что Лука, он как раз не описательный. Вот Марк, тот да, описательный. Он показывает, там, очень живые такие, даже зрительные сцены. У Луки этого особенно нет. Поэтому такой вот перевод, он, мне кажется, неправильный. Он не описывает. В том-то и дело, что он исследует, как он сам здесь сказал. Я бы сравнил это, вот опять, используя это сравнение с драмами, там, Эсхила, Софокла и прочих. А вот драма Эсхила какого-нибудь. Она же, вроде это и показ, а это исследование на самом деле. Исследование греческой истории, исследование психологии не просто даже героев, а вообще общечеловеческой психологии. Вот в чём-то вот таково и исследование Луки, о котором он говорит здесь.

Феофила он называет "достопочтенный" или по-гречески "кратистэ". Это слово, которое употреблено в Новом Завете ещё только о двух персонах, о важных очень лицах. О губернаторах, прокураторах, точнее говоря, или, там, префектах Иудеи. Это сначала Феликс, потом Фест. То есть, мы видим, что этот Феофил, он человек явно такой, ну, можно так сказать, знатный, высокопоставленный, может быть, так сказать точнее. Ну, это всё равно как Ваше превосходительство. Вот примерно так эти слова надо понимать. А с другой стороны, он христианин, потому что говорится в следующем стихе, что он был наставлен в этом учении христианском, и, видимо, его и держится.

"Чтобы ты узнал твёрдое основание того учения, в котором был наставлен". И здесь тоже есть некая полемичность со стороны Луки. Ведь этот Феофил, он, будучи человеком таким, высокопоставленным, образованным, грамотным, он, конечно, читал другие Евангелия. Но, видимо, они... Ну, просто вот какие-то другие христианские тексты. Он слышал рассказы, предания Церкви. Конечно. Вот он же, здесь же написано, что он был наставлен. Это слово "наставлен", кстати, имеет тот же самый корень, что современное слово "катехизис". То есть он, говоря нашими словами, прошёл катехизацию. Но чего-то в ней не хватило, потому что, выходит, нет у него твёрдого основания. И вот, вот Лука именно вот это пишет, чтобы дать это самое твёрдое основание. Что же для него является твёрдым основанием? Что для Луки является твёрдым основанием христианского учения?

Я думаю, что именно вот он как грек этому Феофилу как греку, именно вот какого-то такого анализа, какого-то исследования, какой-то логики, какой-то упорядоченности, какой-то тщательности, о которой он пишет, вот всех этих рассказов, даже если это Евангелия такие замечательные, как от Марка и Матфея, ну, вот этого вот не хватало. И, видимо, и ему не хватало, и, видимо, и этому самому Феофилу тоже не хватало. И вот он хочет его подкрепить, ему, как бы, показывая христианское это учение вот с такой немножко другой стороны.

Таким образом, это уникальное для Евангелия введение в текст нам даёт возможность заглянуть и на то, как бы, на те мотивы, которые двигали Лукой при написании, и на ту задачу, которую он ставил себе. Мы видим из того, что мы прочли, что у него есть такое двойное ощущение, двойное отношение к другим Евангелиям и вообще к другим христианским текстам.

С одной стороны, ощущение связи с ними, несомненно, потому что он понимает, что они опираются на одни и те же рассказы, одни и те же "рассказы о событиях, о событиях, как передали бывшие с самого начала очевидцами и служителями слова". А с другой стороны, он всё-таки ощущает недостаточность вот тех других текстов, и в том числе Евангелий, которые он читал в своё время.

И вот то, что его отличает, то, что он хочет дать нового, - это вот такой логический перевод с еврейского в греческий мир, проекция, как бы, вот, этой еврейской истории в греческое мировосприятие. Действительно это новое.

Ну, вот мы с вами про это введение поговорили, теперь давайте прочтём довольно длинную историю благовещения Захарии, отцу Иоанна, благовещения, которое чем-то, конечно, нам напоминает Благовещение Христа, которое было Пречистой Деве Марии о рождении Христа. С пятого стиха.

"Во дни Ирода, царя Иудейского, был священник из Авиевой чреды, именем Захария, и жена его из рода Ааронова, имя ей Елисавета. Оба они были праведны пред Богом, поступая по всем заповедям и уставам Господним беспорочно. Но у них не было детей, потому что Елисавета была неплодна, и оба были уже в летах преклонных. Однажды, когда он в порядке своей чреды служил пред Богом, по жребию как обыкновенно было у священников, досталось ему войти в Храм Господень для каждения, а всё множество народа молилось вне во время каждения, - тогда тогда явился ему "Ангел Господень, стоя по правую сторону жертвенника кадильного. Захария, увидев его, смутился, и страх напал на него. Ангел же сказал ему: не бойся, Захария, ибо услышана молитва твоя, и жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречёшь ему имя: Иоанн; и будет тебе радость и веселие, и многие о рождении его возрадуются, ибо он будет велик перед Господом; не будет пить вина и сикера и Духа Святого исполнится ещё от чрева матери своей; и многих из сынов Израилевых обратит к Господу Богу их; и предыдет перед Ним в духе и силе Илии, чтобы возвратить сердца отцов детям, и непокоривым образ мыслей праведников, дабы представить Господу народ приготовленный. И сказал Захария Ангелу: по чему узнаю я это? ибо я стар, и жена моя в летах преклонных. Ангел сказал ему в ответ: я Гавриил, предстоящий пред Богом, и послан говорить с тобою и благовестить тебе сие; и вот, ты будешь молчать и не будешь иметь возможности говорить до того дня, кк это сбудется, за то, что ты не поверил словам моим, которые сбудутся в своё время. Между тем народ ожидал Захарию и дивился, что он медлит в Храме. Он же, выйдя, не мог говорить к ним; и они поняли, что он видел видение в Храме; и он объяснялся с ними знаками и оставался нем. А когда окончились дни службы его, возвратился в дом свой. После сих дней зачала Елисавета, жена его, и таилась пять месяцев, и говорила: так сотворил мне Господь во дни сии, в которые призрел на меня, чтобы снять с меня поношение между людьми".

Вот эта история благовещения и зачатия Иоанна здесь кончается. Обратите внимание на резкую смену стиля при переходе от видения, где вот такое всё, я бы сказал, возвышенное, закрученное, особенно в греческом тексте это видно, к просто такому, я бы сказал, примитивному языку, который совершенно соответствует тому, что происходит, когда рассказы из еврейской Библии переводят на греческий. Обыкновенный бесхитростный рассказ. И вот этот стилевой контраст, мне кажется, это художественный замысел автора. Он этим, как бы, намекает, нам хочет показать: вот, я вот вам в начале дал вот эту вот греческую такую, так сказать, всю утончённую такую вот, как рамка в деревянной резьбе, логическую рамку для того, что, происходящего, а вот вам само происходящее. Оно просто. Мы греки, мы привыкли к этому, так сказать, вот, и мы любим это, красоту такую вот, изящество, все эти украшательства, а то, что произошло - просто. И мы с вами должны это понять и принять, - говорит он своим читателям, читателям-грекам.

Значит, вот теперь по отдельным стихам. Вот пятый стих. "Священник, именем Захария, и жена его Елизавета". Оба эти имени содержат в себе Имя Бога. Значит, Захария означает "Бог вспомнил", а Елизавета - я вот, откровенно говоря, уже забыл, но Эль, которое в начале слова Елизавета, это  как раз Бог и есть. То есть, там Бог тоже чего-то такое, а чего - я уже, откровенно говоря, забыл.

Что такое чреда? Священники, потомки Аарона, к тому времени, как  считается, их набралось тысяч двадцать. Ну, размножался народ. Это понятно. Они, естественно, не могли все одновременно служить в Храме, поэтому они разделились на двадцать четыре череды. Значит, в каждой было примерно тысяча человек. И два раза в год. Сначала одну неделю, потом полгода перерыв, потом другую неделю. Каждая из этих черёд, то есть эта тысяча человек, приходила в Храм и там неделю служила. Вот.

Ну, обратите внимание на то, что они из рода Ааронова, и он, и она. И в этом есть некий контраст между Иоанном Крестителем и Иисусом Христом, потому что, понимаете, вот между ними странная такая связь. Они, с одной стороны, он подчёркивает, Лука, похожесть Иоанна Крестителя на Иисуса Христа, а с другой стороны, подчёркивает контраст. И контраст в том, что Иоанн Креститель. он, как бы, вот, священник, человек вот такой, из рода Ааронова по человеческим понятиям. Он мог бы быть священником, например, хотя реально им не был. А Христос, Он из колена Иуды. Он даже не мог бы быть священником по человеческим понятиям. И при этом он Священник, да ещё и какой - с большой буквы, только не по человеческим, а по Божественным понятиям, как это говорится в Послании к Евреям, "по чину Мелхиседекову". Вот такой вот здесь контраст.

То есть, понимаете, как бы, Иоанн Креститель здесь представляется как такое, знаете, вот упрощённая, приземлённая версия Христа. При том, что, конечно, он велик, он, как Сам говорил Христос, что нет из людей, рождённых жёнами, выше Иоанна Крестителя. И всё-таки по сравнению с Христом он из себя представляет вот такую, как бы, я бы сказал, дружеский шарж на Христа, если так можно выразиться.

"Оба они были праведны пред Богом, поступая по всем заповедям и уставам Господним беспорочно. Но у них не было детей, потому что Елисавета была неплодна, и оба были уже в летах преклонных". Я обращаю ваше внимание, что в Библии очень часто значимые персонажи рождаются либо очень поздно от своих родителей, либо от бесплодных родителей. Ну, помните, эта самая яркая история Сарры и Авраама, как она родила Исаака. Может быть, она менее известная история, как родился пророк Самуил. Тоже его мать Анна, она, так сказать, была бесплодна, тоже долго молилась, чтобы у неё появился ребёнок. И ещё какие-то такие истории есть, я просто вот так, сходу не могу вспомнить. То есть, это,
как бы, элемент еврейского менталитета, что если Господь хочет родить какого-нибудь особенного человека, то есть хорошие шансы, что Он его родит его либо от женщины, которая была бесплодной, либо, в крайнем случае, в какие-то поздние годы её и её мужа.

"Однажды, когда он в порядке своей чреды служил пред Богом, по жребию, как обыкновенно было у священников, досталось ему войти в Храм Господень для каждения". Обратите внимание, что их была тысяча человек, и, естественно, они не могли все служить. И это каждение, оно совершалось два раза в день на протяжение недели. Значит, четырнадцать раз входил священник туда утром и вечером каждый день. Значит, из тысячи человек только четырнадцать могли иметь шанс совершить это каждение. А это каждение, оно было, ну, одним из самых важных, самых почётных, я бы так сказал, действий священника. И то, что поэтому выпал жребий на него - это ему повезло, это такая необычайная удача. Четырнадцать шансов из тысячи было, что ему вот так повезёт. И мне кажется, для Луки вот это вот везение, эта как бы случайность, она совсем даже не случайность, а Господень Промысел и завязка вот этой всей драмы, которая разворачивается дальше. Завязка начинается с удивительного события, почти чуда, что вот ему, так сказать, выпала такая удача и такая честь.

"...а всё множество народа молилось вне во время каждения, - тогда тогда явился ему "Ангел Господень, стоя по правую сторону жертвенника кадильного". Значит, немножко об устройстве этого всего. Этот жертвенник кадильный, такой столик небольшой, он стоял в том, что называлось Святым, - место, куда могли входить священники. А за завесой дальше  было место, которое называлось Святая Святых. Туда уже никто не мог входить, кроме первосвященника раз в году вот на день Йом-Киппур. А туда, в это Святое, входили систематически. Значит, там был жертвенник курения, там был светильник и там были хлебы предложения так называемые. И вот, когда надо было менять эти хлебы предложения, когда надо было светильник зажигать, то вот они туда входили, священники.

И Захарии там является Ангел. Значит, я хочу задать два вопроса:
во-первых, зачем вообще Захарии является Ангел? В чём такая необходимость? Что, вот если вот Господь желал сделать эту самую Елисавету плодовитой и дать ей ребёнка, Он что, не мог, так сказать, этого сделать без того ,чтобы объявлять, так сказать, об этом Захарии? Вот тоже удивитесь этому. И, ну, если мы даже себе вообразим, что это для чего-нибудь нужно, ну почему в Храме? Это семейное дело Захарии и Елисаветы. Гораздо естественнее было бы сделать у них дома, если уж нужно было, чтобы явился Ангел и сказал. Так ведь, между прочим, происходит Благовещение Пречистой Деве Марии. Не в Храме Ей является Ангел, а где-то у Неё дома, видимо, является. Вот.

А это глубокий смысл имеет, что в Храме и является Ангел. Это символ соединения того земного, о чём пишет в основном Лука, с Небесным Замыслом Божиим, который Лука постоянно имеет в виду. Что вот в этой точке земной путь праведников, ну, они живут себе как праведники, Захария и Елисавета. Но они сами по себе, а Замысел Божий о спасении человечества сам по себе. И вот они соединяются. Вот зачинается Иоанн, и начинается вся эта история. А место соединения Небесного с земным в еврейском менталитете - это что? Это Храм. Вот. Поэтому в Храме вот это вот должно происходить. То есть, это совершенно символическое действие - явление Ангела именно в Храме.

"Захария, увидев его, смутился, и страх напал на него. Ангел же сказал ему: не бойся, Захария, ибо услышана молитва твоя, и жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречёшь ему имя: Иоанн". Какая молитва Захарии? Чтобы что? Чтоб родился Предтеча Мессии? Как бы не так! Нет, конечно! Здесь вполне земная молитва была. Чтобы просто ребёнок родился, конечно. Смотрите, как молитва о земном, как и мы с вами часто молимся о земном, как Бог, соединяя со Своим Замысел, Замыслом о нас, о нашем спасении, как Он преображает, преобразует эту молитву, и какое она совершенно гораздо большее значение приобретает, если так можно выразиться, химически соединяясь с Замыслом Божиим.

Это, наверно, касается не только молитв Захарии, а многих наших молитв. И наши молитвы могут приобрести такое значение, хоть мы, может, молимся о чём-то таком очень практическом. Но вот это надо попасть, конечно, понимаете, это такое, я бы сказал, Благодать тоже от Бога, если твоя молитва попала в какую-то вот нишу, как бильярдный шар в лузу, попал в нишу Божественного Замысла.

Вот говорится имя Иоанн. То есть, ему не даётся даже свобода выбрать имя. Так же, между прочим, как Иисусу. Почему Иоанн? Иоанн - это дар Божий. Дар Божий людям. А в Ветхом Завете чрезвычайно важно имя. Я уж не говорю об Имени Божием, которое вообще важнее всего. Но даже имя отдельного человека чрезвычайно важно, поэтому оно тщательно выбирается. Оно вот отражает этот Замысел Божий.

Ещё обратите внимание, как он говорит. Он говорит об этом как о
чём-то совершенно уже решённом: "Родит тебе сына". То есть, никаких, так сказать, сомнений, никаких, так сказать, это не как пожелание даже, а это просто он уже видит, что это уже произошло. То есть, этот Ангел Гавриил, он Там, так сказать, на Небесах вот этим своим небесным зрением просто уже видит результат, что это уже произошло. Поэтому у него полная уверенность.

В четырнадцатом стихе сказано: "И будет тебе радость и веселие, и многие о рождении его возрадуются". На самом деле из того, что сказано дальше, особенно не следует, почему это многие должны возрадоваться о рождении Иоанна Крестителя. Он был достаточно суровый человек в своей проповеди и обличал многих людей, поэтому там не столько радость, сколько, так сказать, вот такое, как вам сказать, почтение - да. Но почему радость?

Мне кажется, это отражает тот факт, что в голове у Луки временами немножко накладывается фигура Иоанна Крестителя на фигуру Иисуса Христа. И похожие истории благовещения о рождении Иоанна Крестителя и Благовещения о рождении Христа. И похожие истории рождения Иоанна Крестителя и Рождения Христа. Поэтому эти слова - "многие о рождении его возрадуются" - ну, мы, когда читаем историю Рождества Христова, мы вот ровно это там встречаем. Конечно, радость Рождественская. Там это понятно. Вот тут, мне кажется, она так спроектировалась на Иоанна, эта радость, которая, на самом деле, она относится ко Христу.

"Ибо он будет велик пред Господом, не будет пить вина и сикера, сикер - это такой напиток крепкий, и Духа Святого исполнится ещё от чрева матери своей". Вот это, что не будет велик, пить вина и сикера - это что он будет назореем, то есть примет назорейский обет. И вы обратите внимание, что это как-то вот парадоксальная тоже перекличка с Христом. Христос из Назарета - Его называли Назареянин, а этот, Иоанн Креститель, он назорей. И если это перевести с еврейского на греческий, то эти два слова просто спутать можно. И мы где-то видим в Библии, что даже евангелисты временами это путают, значит, и пишут, например, вот в Евангелии от Матфея, что "Он Назореем наречётся", Иисус Христос, потому что Он в Назарете жил. Вот. Это ещё один пример вот такого, как бы вам сказать, таких нитей странных, которые связывают фигуру Иоанна Крестителя с фигурой Христа.

Здесь написано, что "он будет велик перед Господом". Ну, я вам напоминаю опять эти слова Христа. Действительно велик. "Из рождённых жёнами нет более великого чем Иоанн Креститель". Но! "Малейший в Царстве Небесном больше его". То есть, понимаете, это, как бы о масштабе сравнения его с Христом. Как ни велик эта фигура, она перед Христом, естественно, мала. И даже перед малейшим в Царстве Небесном.

Но здесь написано, что "он Духа Святого исполнится ещё от чрева матери своей". Вот эта врождённость Иоанну Духа Святого, она несколько удивляет, потому что мы читаем у того же Луки в Деяниях апостолов, с какими, в общем-то усилиями передаётся Дух Святой. Апостолы получили Его только в Пятидесятницу этим чудом нисхождения, а дальше они передавали Этот Дух Святой, возлагая руки на тех, кого они посвящали в христиане. То есть, это не просто так. Это, в конце концов, вспомните, Сам Христос, историю Его крещения, когда на Него Дух Святой сошёл в виде голубя. Мы, конечно, не можем сказать, что до этого во Христе не было Духа Святого. Но этот знак, он как-то говорит о том, что, ну, Этот Дух Святой, как-то, видимо, актуализировался в момент Крещения Христа. А у Иоанна Крестителя - бах! - он уже, вон, готовенький! Этот Дух Святой в нём с рождения! И это, конечно, очень такой вот фундаментальный момент. Он, опять же, как мне кажется, подчёркивает величие этой фигуры и родство его с Иисусом Христом, родство именно вот в Замысле Божием, понимаете? Они, если можно так выразиться, как Большой Брат и маленький брат. Братья такие в одной и той же пьесе Божией.

И дальше говорится: "И многих из сынов Израилевых обратит к Господу Богу их; и предыдет пред Ним в духе и силе Илии, чтобы возвратить сердца отцов детям, и непокоривым образ мыслей праведников, дабы представить Господу народ приготовленный". Значит, понятно, в чём миссия Иоанна Крестителя. Она в том, чтобы восстановить порванную в Израиле связь времён. Связь с такими отцами, как Авраам, Моисей, Давид и так далее, чтобы вот этот дух, который был в них, чтобы вот он вернулся в Израиль, и чтобы вот Израиль готов был этим духом принять вот Того, Кто идёт. Вот Иоанн предыдет перед Ним, Ним с большой буквы, а вот Этот Он с большой буквы, соответственно, идёт за Иоанном. И здесь Этот Он - это Господь Бог, о Котором говорится в предыдущем стихе. Но мы с вами понимаем, что это, конечно, речь об Иисусе Христе, а Захария, конечно, не мог понимать, что это конкретно Иисус Христос, но он прекрасно понимал, что речь идёт о Мессии, Мессии, предшественником Которого будет вот этот вот сын Иоанн, которого ему обещают.

"И сказал Захария Ангелу: по чему узнаю я это? ибо я стар, и жена моя в летах преклонных". Эти слова, "по чему узнаю я это?", означают следующее: "дай мне знамение. Ты мне обещаешь чудо? Если чудо - нужно знамение". Помните, что евреи ко Христу обращались с этим же требованием. И сам Павел писал, что вот греки, они требуют, так сказать, там, логики, а евреи, им нужно знамение. Вот он совершенно в этом духе требует знамения.

Причём, понимаете, не всегда в Библии это требование знамения, оно плохо. Например, когда Бог говорит Аврааму, что Он даст ему эту Землю Обетованную в наследование, Авраам говорит ровно эти слова: по чему я узнаю это? И вместо того, чтобы его наказать за такие недоверчивые слова, Господь ему говорит: ну вот, соверши такой-то и такой-то обряд. И он совершает, там, этот первый обряд жертвоприношения, Авраам.

А здесь немножко другая ситуация. Здесь Гавриил, он, как бы, немножко сердится за вот это недоверие на Захарию. Но я должен сказать, что понятно, почему. Потому что, что такое знамение? Знамение - это показ того, как Небесное входит в эту нашу земную жизнь. Что такое чудо? Это вот оно и есть. Так что же требовать-то чуда? Чудо уже на его глазах произошло. Вот стоит Ангел. Какого ещё чуда требовать? Какого ещё рожна надо? Понимаете? Природа знамения - вот она, явлена в этом. Но он не понимает.

И дальше вот Ангел сказал ему в ответ: "Я Гавриил, предстоящий пред Богом, и послан говорить с тобою и благовестить тебе сие". Вы обратите внимание, что Гавриил ему, как бы, представляется. Знаете, это как какой-нибудь военный, да, без погон, так сказать: "Ну что, ты меня не узнал? А я маршал Жуков". Ну, допустим. Вот примерно так говорит Гавриил, удивляясь, что он его не узнал, Захария, священник, что он не узнал, ну, может, не как Гавриила, но что как Ангела он его не узнал.

И обратите внимание, что он говорит: "Я послан благовестить тебе сие". Это слово - "благовещение" - ровно то же самое, которое употребляется, когда этот же Гавриил приходит к Марии сказать Ей о Рождении Иисуса Христа. То есть, мы имеем два Благовещения совершенно таких полноценных, без всяких скидок. Это тоже благовещение, по слову самого же Ангела, вот здесь у нас происходит.

"И вот, ты будешь молчать и не будешь иметь возможности говорить до того дня, как это сбудется, за то, что ты не поверил словам моим, которые сбудутся в своё время". Что такое немота? Это наказание? Нет. Это не наказание. Это ровно то, чего от него просил Захария. Он просил знамени. Чуда просил? Пожалуйста. Получи. Вот чудо. А нет, нет. А я бы сказал, оно вот такое очень, я бы сказал, кроткое даже чудо, потому что, ну, а чего, чего, собственно, много говорить-то?

Здесь он говорит не зря, что, что эти слова сбудутся в своё время. Ещё раз хочу подчеркнуть, что у Гавриила полная уверенность, он просто это видит, уже он видит Иоанна Крестителя не то, что даже рождённого, он, наверно, видит Там, на Небесах, Иоанна Крестителя, уже крестящего Христа, уже, может быть, даже Иоанна Крестителя с отрубленной головой тоже он видит Там, на Небесах. Поэтому у него никаких сомнений нет. А тут, на земле, да, сомнения.

"Между тем народ ожидал Захарию и дивился, что он медлит в Храме. Он же, выйдя, не мог говорить к ним; и они поняли, что он видел видение в Храме; и он объяснялся с ними знаками и оставался нем". Вы обратите внимание, что благую весть, благовещение, Захария не может её передать, но он её, тем не менее, передаёт. Народ понимает, что случилось знамение там, в Храме. Вот Захария, вот он выносит без слов, эту вот весть о знамении, он выносит её народу. И народ, естественно, как бы, не понимает, что произошло, но понимает, что произошло что-то.

Это, знаете, я себе, представляю это себе так на языке греческой трагедии, что вот там, сзади, там вступает хор. Вот народ хорошо в роли этого хора мог бы выступить. И вот народ, видя, там, этого Захарию, выходящего из Храма там, на сцене, поёт: "Что это? Почему это? Почему
он молчит? Что-то случилось! Какое-то знамение! Что же будет? Господь что-то послал Израилю!" Понимаете? Вот такие, как бы тексты ненаписанные, они здесь за этим, по-моему, прочитываются.

"А когда окончились дни службы его, возвратился в дом свой". Обратите внимание, что он даже закончил своё служение, хотя и немой. Ну, понятно, для того, чтобы, там, зажигать, там, чего-то, там, животных, там, закалывать, это не нужно было говорить, так что, как вы видите, ещё раз, не такое уж это и наказание, как говорится, суровое, потому что он даже свои функции священника вполне может исполнять. Но обратите внимание, какой он добросовестный. Он мог бы и домой уйти, сказать: "Ну, ребята, я онемел, так сказать, чего там, это самое, на что я гожусь? Я пошёл домой". Нет, он остался доводить свою функцию до конца.

"После сих дней зачала Елисавета, жена его". То есть, когда он вернулся домой, она вполне естественным образом, от него, а не, так сказать, от Духа Святого, как это там с Иисусом Христом, зачала.

"И таилась пять месяцев, и говорила: так сотворил мне Господь во дни сии, в которые призрел на меня, чтобы снять с меня поношение между людьми". Обратите внимание, Елисавета понимает, что произошло вмешательство Бога в её судьбу. Но вот именно в её судьбу. Она это вмешательство Бога понимает на таком земном уровне. А произошло нечто гораздо большее, чем вмешательство Бога в её судьбу. Произошло явление Замысла Бога о всём человечестве через её судьбу.

Это, конечно, понимаете, когда человек вот этого сподабливается, что Замысел вот этот огромный, Божий через него лично, через его такую маленькую судьбу явился, это, с одной стороны, счастье, с другой стороны, трудно очень всегда человеку. И вот когда это аналогично этому явилось на Пречистой Деве Марии, Ей было сказано: "Оружие тебе пройдёт душу". Понимаете? Этот Замысел Божий, он, как клинок, прошёл через Её сердце. Ну вот так. Такова цена участия в Замысле Божием.

Значит, я, чтобы завершить вот то, что мы прочли, хочу спросить себя и вас: зачем вообще Лука рассказывает нам эту историю о зачатии Иоанна? Почему бы не начать, как другие евангелисты? Они, другие евангелисты начинают в лучшем случае с Рождества Христа, а, скажем, Марк, он вообще начинает даже не с Рождества, а с крещения Христа. Это, с понимания Луки, как раз и есть то начало, о котором он говорил в первых строках. С самого начала. То есть, это начало - это спуск Замысла Божия в эту нашу реальную жизнь, та точка, когда этот Замысел Божий, который до этого только Там, на Небесах, был у Бога, вот он стал действовать уже здесь. Соответственно, когда открывается у нас на земле, занавес, и эта Божественная пьеса предстаёт перед нашими глазами.

Ну, и мы дальше с вами прочтём рассказ о Благовещении Марии, и мы, конечно, увидим параллели и между рассказами о Благовещении Захарии и Марии, и между рассказами о рождении Иоанна Крестителя и Иисуса, и мы увидим и сходство между ними, и мы увидим, конечно, и контраст между ними.  Контраст наиболее силён, и он специально Лукой подчёркнут в том, что Мария же что сказала Ангелу? Она что, сказала ему: "По чему я узнаю это?" Нет, Она сказала: "Се, Раба Твоя". А, вот, понимаете? То есть, на самом деле этот рассказ, он образует именно выгодный такой контрастный фон, чтобы показать, как это, реакцию Марии на Благовещение. И это, конечно, тоже некий такой драматургический замысел Луки - вот так это подать. Я думаю, что в том, что он вообще рассказывает про рождество, про благовещение об Иоанне и его рождении, есть элемент вот этой драматургии, которую он строит в своём Евангелии.

Ну, вот всё. Я закончил. Пожалуйста, вопросы.